b000000898

V 123 ЖИВАЯ СТРУЯ. 124 съ тремя единствами; самъ Шекспиръ не былъ чуждъ нѣкотораго увдеченія класснцизмомъ, выразившзгося въ его драмахъ изъ греческаго и римскаго жіра; но народность взяла перевѣсъ въ трагедіяхъ великаго драматурга и громы Джонсона не помѣшали Шекспи- ру быть въ свое время любимцемъ лондонской публи- ки и въ особенности простаго народа. Во Францію реформадія вторглась въ самой своей ду1)ной формѣ кальвинизма и коснулась преимуще- ственно привиллегированныхъ кдассовъ, но и во Фран- ціи новое движеніѳ уиовъ вызвало Рабле, который под- готовилъ умы евояхъ соотечественниковъ къ воспри- пятію реформаціонныхъ идей, осмѣявпш своимъ чисто народнымъ, реадьнымъ смѣхомъ все старое общество съ его ханжѳствомъ, схоластикой и напыщенною не- естественностью романтизма. Даже въ Испаніи, гдѣ реформація была потушена въ своихъ зачаткахъ, появился Сервантесъ — и осиѣ- ялъ падающее рыцарство съ его истощенною литера- турою. Но значеніе Донъ-Кихота заключается не въ одномъ смѣхѣ, а и въ тѣхъ чисто-народныхъ элемен^^ тахъ, которые внесъ Сервантесъ въ свой романъ въ оппозицію выдохшемуся содержанію романтической литературы. ІУ. Совершенно такое-же явленіе мы можемъ прослѣ- дить въ нашей жизни за послѣдніе 200 лѣтъ. Отчуж- денность нашихъ образованныхъ слоевъ отъ народ- ныхъ массъ была столь сильна, что не такъ давно еще подъ словомъ , русское общество' разуиѣлось не- большое меньшинство народа, исключительно образо- ванный слой его, а подъ сдовомъ прусская жизнь"' — разумѣлась жизнь этого сдоя. Все, что не принадлежало къ этому меньшинству, какъ будто не существовало, все это крестилось общииъ именемъ , подлой черни, грубой массы, мертваго прозябанія®. Когда литерату- ра наша послѣ упадка новаго романтизма встала на реальную почву, начала изображать окружающую ее жизнь, она занялась изображеніемъ жизни и нравовъ одного образованнаго меньшинства, въ средѣ котораго вращалась. Когда появились на сцену Онѣгины, Пе- чорины, Рудины, Лаврецкіе и проч., тогда по этимъ именамъ начали судить и умозаключать о жизни и ха- рактерѣ не только русскаго человѣка вообще, но даже всего славянскаго племени, какъ-будто все славянское племя состояло въ то время изъ нѣсколькихъ тысячъ говоруновъ, читавпшхъ Гегеля отъ нечего дѣлать. Правда, иногда наши писатели 30-хъ годовъ выводи- ли на сцену личности взъ простаго быта (Полевой, Лажечниковъ, Загоскинъ, Вельтманъ), но эти лично- сти или похожи были скорѣе на аркадскихъ насту- ховъ и пастушекъ, чѣмъ на живыхъ людей, или это были жадкія пародіи на мужиковъ, въ которыхъ на- родъ нродолжалъ играть ту шутовскую роль, которую игралъ онъ въ глазахъ высокообразованныхъ иред- ковъ нашихъ ХУШ ст., любившихъ похохотать надъ смѣшнымъ невѣжествомъ подлой чернн. Литература могла ограничиваться такою исключи- тельностью до тѣхъ поръ, пока интересы меньшинства, въ средѣ котораго она вращалась, не выходили изъ его замкнутаго круга. Но когда они расширились, ко- гда на первый планъ встали вопросы о судьбѣ той са- мой массы, о которой прежде рѣдко кто помышлялъ, литература не могла болѣе сосредоточиваться въ сво- емъ узенькомъ міркѣ, она должна была заняться йзу- ченіеиъ жизни и нравовъ той самой массы, которою прежде она такъ гнушалась. Отсюда естественно воз- никло стремленіе литературы- къ изученію народа во всѣхъ его слояхъ и проншшовеніѳ интересами народа. Первыми нашими изучателями народнаго быта бы- ли, конечно, славянофилы. Но для того, чтобы изучать что-нибудь, надо приступать къ предмету изученія, какъ къ сырому, невѣдомому матеріалу, безъ всякихъ предвзятыхъ теорій и предразсудковъ. Въ этомъ за- ключается истинный реализмъ' всякаго изученія. Та- ковы-ли были йаши первые изучатеди? Нѣтъ, они шли изучать народъ съ заранѣе уже а ргіогі задуманными мнѣніями о немъ. У нихъ въ годовѣ сидѣлъ идеалъ русскихъ богатырей, готовыхъ закидать шапками гни- лую Европу, и они Шли поучаться у геніальнаго на- рода неизрѣченнымъ глаіоламъ. Бслѣдствіе иодоб- ныхъ заранѣе составленныхъ предубѣжденій, они уми- лялись," прислушиваясь къ каждому слову, произне- сенному простолюдиномъ, I повсюду открывали добле- сти русскаго духа и чудеса русской геніальности. Это возведете въ идеалъ народной жизни, какова она есть, безъ всякаго анализа ея, послужило оправда- ніемъ всевозможнаго обскуратизма во имя народости. Рядомъ съ дѣйствительными, реальными симпатіями и антипатіями народа, выходящими изъ различныхъ условій его быта и отношеній его къ разньшъ слоямъ общества, существуетъ у народа рядъ предразсудковъ, выработанныхъ исторіею; предразсудки эти давно от- жили, народъ не особенно ими и дорожитъ, заявляетъ нерѣдко даже и протесты противъ нихъ, но масса про- доджаетъ держаться ихъ по старой рутинѣ. Очень ча- сто случается и такъ, что свои реадьныя симнатіи или антипатіи народъ облекаѳтъ въ разный ветхія формы своихъ предразсудковъ. Такъ, онъ начинаетъ особен- но чествовать и чуть не обоготворяетъ личности, ко- торыя дѣйствовали въ его пользу; нанротивъ того, въ дичностяхъ, ненавистныхъ ему но тому злу, которое онѣ производили, онъ видитъ или нехристей, измѣнив- шихъ православной вѣрѣ, или злыхъ колдуновъ, про- давшихъ душу чорту, и даже антихристовъ. Вмѣсто того, чтобы отдѣлить реальныя сиииатін и антипатіи народа отъ призрачныхъ, наши поклонники народно- сі-и не только что смѣшиваютъ безразличие все это въ одну массу, .но очень часто въ призрачныхъ симиаті- яхъ и антипагіяхъ именно и виддтъ всю суть народ- ныхъ стремленій. Такъ, напршіѣръ, самъ по себѣ народъ нисколько не чуждается западной образован- ности; едва только позволяётъ достатокъ, простолю- динъ не прочь обзавестись разными заморскими дико- винками и даже перемѣнить свою сермягу на евро- пейскій костюмъ; народъ нисколько не чуждается иностранцевъ, «ели они являются нередъ нимъ не въ видѣ нѣмца-управителя фабржи или имѣнія; посмот- рите вы на русскихъ матросовъ, которые зачастую братаются и пьютъ вмѣстѣ съ англійскими и голланд- скими матросами. Но тотъ-же самый народъ недовѣр- чиво смотритъ на каждаго образованнаго человѣка,