b000000898

779 ТРИ ЧЕЛОВЕКА СОРОКОВЫХЪ годовъ. 780 его, въ такомъ видѣ, какъ она представлялась его глазамъ, и Вельтовъ является передъ ваий однимъ изъ типовъ этой жизни, однимъ изъ тѣхъ Вельтовыхъ, которьшъ не было числа въ сороковые года. Во вто- рой-же части изъ простого разсказчика Герценъ дѣ- лается философомъ. Ео всѣмъ своиыъ типамъ онъ под- ходитъ съ отвлеченной точки зрѣнія; изъ живыхъ людей онъ нреображаетъ ихъ въ философскія катего- ріи. Поэтому, и Круциферскій, и Белыовъ являются совершенно иными. Подобное превращеніе является искусственнымъ и условнымъ въ той-же степени, какъ условны выраженія различныхъ резльныхъ ведичинъ алгебраическими буквами X или Т. Реальный Круци- ферскій самъ по себѣ представляется вовсе не исклю- чительнымъ самцомъ, для коіораго ничего не суще- ствуетъ, кроіѣ семьи: учительство вовсе не семейное, а чисто общественное дѣло; Еруциферскій-же являет- ся передъ нами хорошимъ учителемъ, увлеченнымъ своимъ призваніемъ. Вельтовъ, въ свою очередь, во- все не человѣкъ исключительно ушедшій въ сферу всеобщаго; онъ просто нразднсшатающійся хлыщъ, и ужь если сравнивать, кто живѣе, положительнѣе и съ болѣе полезными результатами увлекается обідествен- нымъ дѣломъ, то преимущество вы отдадите скорѣе Еруциферскому, чѣмъ Велыову. Это была ошибка Герцена, что онъ для своихъ философскихъ категорій взялъ изъ дѣйствительности не вполнѣ соотвѣтствую- щіе типы. Но если вы оставите въ сторонѣ анализъ этихъ типовъ со стороны реальнаго соотвѣіствія ихъ выражаемымъ категоріямъ; если вы скажете: каковы бы ни были Вельтовъ и Круциферскій передъ нами, но, положимъ, что Вельтовъ служить намъ выраже- ніемъ человѣка безъ семейнаго элемента, а Круцифер- скій — олицетвореніемъ самца (вѣдь вы-же дѣлаете иногда подобныя превращенія, говоря, нанримѣръ, что, положимъ, книга эта будетъ означать француз- скую армію, другая книга ■ — нѣмецкую, вотъ эта пе- сочница будетъ Оеданомъ, чернильница — Парижемъ и пр.), въ такомъ случаѣ, останется передъ вами фи- лософское развитіе сюжета, которое и составляетъ сущность романа, его силу, его главное достоинство. Имѣя въ виду эту философскую сторону романа, мы и замѣтили, что, совпадая со статьей «По поводу одной драмы" , романъ гораздо шире развилъ ту-же философскую идею. Это философское развитіе идеи, такъ сказать, спасло романъ, выручило всѣ его ху- дожественные недостатки, заставило забыть о нихъ. Читающая публика была глубоко потрясена новою по- становкой семейной морали въ этомъ романѣ. Можно сказать, что съ него начался тотъ анализъ семейныхъ отношеній, который мы видимъ во всѣхъ романахъ и повѣстяхъ, которые печатались въ пятидесятыхъ го- дахъ въ нашихъ журналахъ. Везъ сомнѣнія, не ма- лое вліяніе оказывала здѣсь Жоржъ-Зандъ, которая была любимѣйшею писательницей людей 40-хъ годовъ. За статьей ,По поводу одной драмы", слѣдуетъ во второй категорій цѣлый рядъ мелкнхъ статей, связан- ныхъ двумя общими заглавіями: ,По разнымъ пово- дамъ' и вНовыя варіаціи на старыя тэмы". Статьи эти не имѣютъ такого систематическаго философскаго развитія, какъ всѣ выше разобранный; это рядъ от- дѣльныхъ мыслей, замѣчаній, рефлексій, совершенно справедливо названныхъ: » Капризы и раздумье". Вся общепринятая, рутинная мораль представляется вамъ въ этихъ вКапризахъ" наизнанку, и Герценъ разби- ваетъ положеніе за положеніемъ этой морали, показы- вая всю пропасть противорѣчій, которыми полна жизнь и нонятія людей. Люди, напримѣръ, съ троянской вой- ны толкуютъ о нравственной независимости, о стрем- леніи къ ней, о ея достоинствахъ и ирелестяхъ, между тѣмъ, на дѣлѣ оказываются несравненно болѣе при- вязанными къ авторитетамъ, внѣшнимъ велѣніямъ, къ указаніямъ, нежели къ нравственной свободѣ. И очень понятно, почему это нроисходитъ: внѣшній авто- ритетъ несравненно удобнѣе: человѣкъ сдѣлалъ сквер- ный поступокъ — его пожурили, наказали, и онъ какъ будто и не дѣлалъ своего поступка; онъ бросился на колѣни, попросилъ ирощенія, его, можетъ, и простятъ. Совсѣмъ другое дѣло, когда человѣкъ оставленъ на самого себя: его мучитъ униженіе, что онъ отрекся отъ разума, что онъ сталъ ниже своего сознанія, ему иредстоитъ трудъ примириться съ собою не слезли- выиъ раскаяніемъ, а мужественною побѣдой надъ сла- бостью... Моралисты часто умилительно говорятъ о ги- бельномъ норокѣ вдастолюбія; властоліобіе, какъ л всѣ прочія страсти, доведенное до крайности, можетъ быть смѣшнымъ, нечальнымъ, вреднымъ, смотря по кругу дѣйствія; но властолюбіе само по себѣ выте- каетъ изъ хорошаго источника — изъ сознанія своего личнаго достоинства; основываясь на немъ, чедовѣкъ такъ бодро, такъ смѣло вступалъ вездѣ въ борьбу съ природой и развилъ въ себѣ ту гордую несгнетаемость, которая насъ поражаетъ въ англичанахъ. Къ тому- же, въ нѣсколько устроенномъ обществѣ властолюбіе, какъ дикая страсть, является такъ рѣдко, что едва- ли стоить о немъ говорить. Совсѣмъ иное дѣло умал- чиваемая моралистами любовь въ подвластности, къ авторитетамъ, основанная на самопрезрѣніи, на уни- чтоженіи своего достоинства — она такъ обща, такъ эпидемически поражаетъ цѣлыя поколѣнія и цѣлые народы, что о ней стоило-бы поговорить; но они мол- чать! Что такое эгоизмъ? сознаніе личности, ея замкну- тости, ея права? Жли что-нибудь другое? Гдѣ окан- чивается эгоизмъ и начинается любовь? Да и дѣйстви- тельно-ди эгоизмъ и любовь противоположны; могутъ- ли они быть другъ безъ друга? Могу-ли я любить ко- го-нибудь не для себя; могу-ли я любить, если это не доставляетъ мнѣ, именно мнѣ удовольствія? Не есть- ли эгоизмъ одно и то-же съ индивидуализаціей, съ этимъ сосредоточиваніемъ и обособленіемъ, къ кото- рому стремится все сущее, какъ къ послѣдней цѣли? Всего меньше эгоизма въ камнѣ, у звѣря эгоизмъ сверкаетъ въ глазахъ; онъ дикъ и исключителенъ у дикаго человѣка; не сдивается-ли онъ съ высшею гу- манностью у образованнаго? Вы думаете, что мора- листы разрешали эти вопросы, — нѣтъ! они отдѣлы- ваются доблестнымъ негодованіемъ нротивъ всего эгоистическаго; они знаютъ, что эгоизмъ значитель- ный порокь; имъ этого довольно; ихъ безпорочная натура мечеть громы на него и не унижается до его нониианія. Странные люди! вмѣсто того, чтобы именно на эгоизмѣ, на этомъ въ глаза бросающемся грунтѣ всего человѣчества, создать житейскую мудрость и