b000000898

747 ТРИ ЧЕІОВ®ВА СОРОКОВЫХЪ ГОДОВ ъ. 748 знішіе вб'чера. Двѣ ламлы оевѣщали цѣлую анфи- ладу комнатъ; сгорбившись и залозкивъ руки на спи- ну, въ еуконныхъ или поярковыхъ саногахъ (въ ро- дѣ валенокъ), въ бархатной шапочкѣ и въ тулуиѣ изъ бѣлыхъ мерлушекъ, ходилъ старикъ ввадъи вие- редъ, не говоря ни слова, въ соировозкденіи двухъ- трехъ коричневых! собакъ... Отѣны, мебель, слуги, все сыотрѣло съ неудовольствіемъ, изиодлобья; само собою разумѣѳтся, всѣхъ нѳдоводьнѣе былъ самъ хо- зяинъ. Искусственная тишина, шоиотъ, осторожные шаги прислуги выражали не вннманіе, а подавлен- ность и страхъ. Въ комнатахъ все было ненодвижно, пять-шесть лѣтъ однѣ и тѣ-же книги лежали на од- нихъ и тѣхъ-же мѣстахъ и въ нихъ тѣ-же замѣтки. Въ спальной и кабннетѣ годы цѣлые не передвига- лась мебель, не отворялись окна. Уѣзжая въ деревню, онъ бралъ ключъ изъ своей комнаты въ карманъ, чтобъ безъ него не вздумали вымыть половъ или по- чистить стѣнъ. Вотъ нодъ гнетоіиъ какой суровой, давящей, одно- образной обстановки ировелъ Герценъ свое дѣтство. Не умиротворяющее и разсѣевающее вліяніе имѣла на нравъ ребенка роскошная обстановка богатаго дома, а напротивъ, сосредоточивающее въ себя и ожесто- чающее. Строптивая и ненужная заботливость о фи- зическомъ здоровьѣ, рядоиъ съ нолньшъ равноду- шіемъ Еъ нравственному, страшно надоѣла ему. Пре- достерѳженія отъ простуды, отъ вредной пищи, хло- поты при малѣйшемъ насморкѣ, кашлѣ. Зимой иаль- чикъ по недѣлямъ сидѣлъ дома, а когда позволялось проѣхаться, то въ теплыхъ сапогахъ, шарфахъ и пр. Дома былъ постоянно нестерпимый жаръ отъ печей; все это должно было сдѣлать изъ Герцена хилаго и изнѣженнаго ребенка, еслибъ онъ не наслѣдовалъ отъ матери непреодолимаго здоровья. Она, съ своей сторо- ны, вовсе не дѣлила этихъ предразсудковъ и на своей половинѣ позволяла Герцену все то, что запрещалось на половянѣ отца. Ученье шло плохо, безъ соревно- ванія, безъ поощреній и одобреній, безъ, системы и надзора; мальчикъ занимался спустя рукава и думалъ памятью и живымъ соображеніемъ замѣнить трудъ. Разумѣется, что и за учителями не было никакого присмотра; однажды условившись въ цѣнѣ — лишь-бы они приходили въ свое время и сидѣли свой часъ— они могли продолжать годы, не отдавая никакого от- чета въ томъ, что дѣлали. Десяти лѣтъ ребенокъ узналъ уже особенность сво- его положенія, семейнаго и общественнаго, въ каче- ствѣ нѳзаконнаго сына. Это еще болѣе отдалило его отъ отца и внушило езгу въ то-же время мысль, что онъ гораздо менѣе зависитъ отъ отца, чѣмъ другія дѣти. Эта самобытность очень нравилась ребенку. Такимъ образомъ, Герценъ, воспитанный въ бога- тоиъ домѣ, не только-что не втянулся въ окружаю- щую его жизнь, но, напротивъ того, съ 10-ти лѣтъ уже почувствовадъ полное отчужденіе свое отъ нея. Онъ весь углубился въ себя, сосредоточился, началъ вести жизнь исключительно воображенія. Вскорѣ онъ пристрастился къ чтенію. У отца его и дяди была до- вольно большая библіотѳка, составленная изъ фран- цузскихъ книгъ прошлаго столѣтія, Съ жадностью начал» овъ пежирать романы Лафонтена, козгвдіпКо- цебу. Но болѣе всего произвели на мальчика впечат- лѣніе Вертеръ, „Свадьба Фигаро". Онъ былъ влюб- ленъ въ Херубима и Графиню, и сверхъ того, самъ себя воображалъ Херубимомъ; у него замирало сердце при чтеніи, и не давая себѣ никакого отчета, онъ чувствовалъ какое-то новое смущеніе. Особенно упои- тельна казалась ему сцена, гдѣ Пажа одѣваютъ въ женское платье; Герцену страшно хотѣлось спрятать на груди чью-нибудь ленту и тайкомъ поцѣловать ее. На дѣлѣ мальчикъ былъ далекъ отъ всякаго жен- скаго общества. Но одна мечтательность въ- карамзинскомъ духѣ не исчерпывала всего умственнаго кругозора дѣтскихъ лѣтъ Герцена. На впечатлительнаго и воспріимчиваго юношу не могли не произвести сильнаго впечатлѣнія масса слуховъ, которые ежедневно начали доноситься до его ушей въ цоловинѣ двадцатыхъ годовъ. Ему было тогда уже 13 лѣтъ. Какъ всѣ дѣти, воспитан- ные подъ какимъ-нибудь тяжелымъ гнетомъ, онъ естественно болѣе симпатизировалъ сторонѣ лѣвой, чѣмъ правой, и хотя п самъ ясно не пони'малъ, что такое дѣлается вокругъ него, і-ѣмъ не менѣе, вообра- жалъ себя злоунышленникомъ. Свои тринадцатилѣтнія злоумышленія онъ не за- медлилъ сообщить учителю русской словесности И. Е. Протопопову,- который былъ типомъ того благород- наго и неолредѣленнаго либерализма, который часто проходитъ съ первымъ сѣдымъ волосомъ, с,ъ женить- бой и мѣстомъ, но, все-таки, облагораживаетъ чело- вѣка. Протопоповъ былъ тронуть и, уходя, обнялъ мальчика со .словами: „дай Вогъ, чтобы эти чувства созрѣли въ васъ и укрѣпились". Послѣ этого онъно- силъ своему ученику мелко переписанныя и очень за- тертыя тетрадки стиховъ Пушкина, „Оду на свободу", „Еинжалъ", „Думы® Гылѣева, и мальчикъ перепи- сывалъ ихъ тайкомъ. Подъ вліяніемъ такого настрое- нія перемѣнился и кругъ чтенія Герцена. Въ подваль- ной библіотекѣ отца онъ открылъ какую-то исторію французской революціи, написанную роялистомъ, и съ жадностью принялся читать ее. Здѣсь мы опять натыкаемся на вліяніе француз- скихъ выходцевъ на нашу молодежь стараго времени. Между тѣмъ, какъ гувернантка Герцена, ш-ше Про- во, очень часто равсказывала ему эпизоды изъ фран- цузской революціи и особенно любила останавливать- ся на фактахъ эпохи Робеспьера, передъ глазами мальчика, въ лицѣ французскаго учителя Вушо, было живое олицетвореніе этой эпохи: Вушо находился въ Царижѣ во время революціи и былъ неисправимый якобинецъ. Человѣкъ суровый, угрюмый, съ огром- нымъ носомъ и очками, онъ долгое время не пускался ни въ какіе разговоры, спрягалъ глаголы, диктовалъ примѣры, бранилъ своего ученика и уходилъ, опи- раясь на толстую сучковатую палку. Онъ смотрѣлъ, -съ своей демократической точки зрѣнія, съ презрѣ- ніемъ на барченка и часто говорилъ: „изъ васъ ни- чего не выйдетъ*. Но вогъ, однажды этотъ барченокъ обратился къ нему съ вопросомъ объ одномъ изъ эпизодовъ фран- цузской революціи. Послѣ этого Вушо измѣнилъ свой взглядъ на маль- чика, смѣнилъ гнѣвъ на милость, прощмъ ошибки и