b000000898

719 ТРИ ЧЕЛОВѢКА СОРОКОВЫХЪ ГОДОВ ъ. 720 въ Европѣ и у насъ въ началѣ нынѣшняго столѣтія, который проникался образами и мотивами среднихъ вѣковъ, искусственно, съ задними мыслями и по боль- шей части одѣвалъ въ рыцарскія латы своихъ-же со- временниковъ, исполнѳнныхъ внутренняго разлада, скептицизма или туманной мечтательности. Роман- тизмъ Гоголя въ „Вечерахъ на хуторѣ" является пе- редъ нами виолнѣ средневѣковымъ; отношеніе Гоголя къ природѣ, жизни и преданіямъ своей родины пре- исполнено той наивной непосредственности, той дѣт- ской простоты, вслѣдствіе которыхъ я Вечера на ху- торѣ " являются передъ нами словно какими то сред- невѣковыми новеллами. Самый юморъ, которымъ пре- исполнены я Вечера "—безхитростный, добродушный, Бнолнѣ народный, маллороссійскій юморъ. Появленіе „Вечеровъ" сблизило Гоголя съ литѳ- ратурнымъ міромъ — онъ познакомился съ Пушки- нымъ, Жуковскимъ, Вяземскимъ, впослѣдствіи съ Шевыревымъ и Погодинымъ; все это были люди от- жившіе или остановившіеся. Лучшій изъ нихъ былъ безспорно Пушкинъ, но это былъ Пушкинъ послѣдня- го періода своей дѣятельности. Онъ могъ быть поле- зенъ Гоголю своими совѣтами по художественной ча- сти; что-же касается обще-развивательнаго вліянія, то въ этомъ отношеніи онъ могъ быть болѣе вреденъ, чѣмъ полезенъ. Такимъ образомъ, Гоголь остался совершенно внѣ умственнаго движенія своего времени. Въ юности его занимали вопросы исключительно художественные, ли- тературные, причемъ для него вовсе не существовало тѣхъ мучительныхъ вопросовъ о судьбѣ, духѣ ж на- правленіи русской образованности, надъ разрѣшеніемъ которыхъ мучилось поколѣніе тридцатыхъ годовъ. Онъ не сдѣлался ни западникомъ, ни славянофиломъ. Западникомъ ояъ не могъ сдѣлаться потому, что имѣлъ весьма смутныя понятія о духѣ и наиравленіи западной образованности и никакое ученіе Запада не увлекало его; что-же касается славянофильства, то Гоголь, хотя и стоялъ на почвѣ того-же до-петров- скаго міросозерцалія, на которомъ славянофилы осно- вывали все спасеніе міра, но онъ отличался, все-таки, отъ нихъ тѣмъ, что славянофилы были люди трону- тые, раздаоенные, сами находились уже внѣ до-пе- тровскаго міросозерцанія и только натягивали во что бы то ни стало возвращеніе къ нему и пртшреніе съ нимъ посредствомъ различныхъ хитросплетеній геге- левской діалектики, заразившись ею отъ того-же рас- тлѣннаго Запада, который такъ проклинали. Между тѣмъ, на Гоголѣ не было и слѣда никакой подобной западной проказы: допетровское міросозерцаніе было щзедиетомъ такой-же непосредственной, наивной вѣры для него, какъ и для любаго простолюдина, и ему не для чего было стремиться къ возвращенію къ то- му, въ сферѣ чего онъ и безъ того всецѣло находился. Одно время, впрочемъ, и онъ подчинился нѣсколь- ко духу своего времени. Послѣ наивной фантастично- сти народныхъ преданій, какую мы видимъ въ „Ве- черахъ", онъ обратился въ яПортретѣ® къ искусствен- ной фантастичности въ гофмановскоіъ родѣ, съ дру- гой стороны началъ выводить въ своихъ произведе- ніяхъ романтичеекихъ художниковъ совершенно въ духѣ прекраенодуппшхъ идеаловъ того времени. Но это вѣяніе вѣка было мимолетнймъ; какъ у человѣ- ка вполнѣ средневѣковаго, — у. Гоголя преобладало то непосредственное, эмпирическое воззрѣніе на жизнь, которое ведетъ въ творчествѣ къ преобладанію внѣш- няго пдастицизма; фантастическіе образы его явились слишкомъ преисполненными плоти и крови, и гофма- новская туманная, мистическая фантастичность была совершенно не по плечу Гоголя, чтобы онъ могъ проникнуться ею и остановиться на ней. Съ Другой стороны, и прекраснодушный художникъ не могъ сдѣ- латься его идеаломъ при томъ религіозномъ настрое- ніи, которымъ Гоголь былъ проникнутъ съ самой ран- ней юности и которое отзывается во всей его перени- скѣ уже со скамьи Нѣжинскаго лицея. Такъ, уже въ „Порірѳтѣ* вы видите, что прекраснодушная, исклю- чительная преданность искусству ведетъ, по мнѣнію Гоголя, къ тому, что художникъ творитъ чуть не антихриста; высшимъ-же идеаломъ человѣка уже въ этой повѣсти является передъ вами аскетъ, замали- ваюпрй въ монастырѣ грѣхъ своей молодости. Съ точки зрѣніяэтого средневѣковаго идеала, осмѣи- валъ Гоголь и окружающую его типу мелочей и дрязгъ. Выло бы совершенно ложно думать, что міръ Ообаке- вичей, Сквозниковъ-Дмухановскихъ, Коробочекъ мо- жетъ казаться пошлымъ и лишенньшъ всякаго обра- за и подобія человѣческаго только съ высоты чайльдъ- гарольдовскихъ или бельтовскихъ идеаловъ. Отъ него съ ужасомъ отшатнулся бы и любой средневѣковой аскетъ въ родѣ Савонароллы. Гоголь-же обладалъ именно тою сильною, нетерпимою натурой, которую обыкновенно глубоко возмущаетъ разладъ дѣйстви- тельности съ идеаломъ, къ какому бы вѣку ни принадлежалъ этотъ идеалъ, и обладая геніальнымъ юморомъ, Гоголь принялся осмѣивать окружающую его жизнь изъ чистой потребности своего духа, внѣ всякихъ вѣяній какихъ-либо идей философскихъ или политическихъ, внѣ всякихъ художественныхъ тра- дицій. Поэтому, вы не найдете и тѣни какихъ-либо сознательныхъ гражданскихъ тенденцій въ сатирѣ Гоголя. Гоголь и не воображалъ, что, смѣясь надъ пошлостью жизни, онъ смѣется и надъ тѣмъ обще- ственнымъ строемъ, который порождаетъ эту пош- лость, а когда этотъ выводъ былъ сдѣланъ изъ его произведеній другими, онъ съ ужасомъ отъ него отшат- нулся. Онъ воображалъ въ своей среднѣковой наив- ности, что общественный бытъ въ томъ видѣ, въ какомъ существовалъ при немъ, есть нѣчто та^ кое-же незыблемое, утвержденное съ исноконъ-вѣ- ковъ, какъ неремѣны временъ года, и что допущеніе малѣйшаго серьезнаго измѣненія въ немъ — есть нѣ- , что въродѣ святотатства; что-же касается Ноздревыхъ, Плюшкиныхъ, Хлестаковыхъ, то онъ объяснялъ ихъ пошлость тѣиъ, что они не просвѣщены свѣтомъ его аскетическихъ, средневѣковыхъ идеаловъ. Недаромъ онъ обѣщалъ, что въ третьей части изъ устъ Плюш- кина польются иныя рѣчи. Изъ этого міровоззрѣнія прямо и естественно вышелъ переходъ къ послѣднему періоду дѣятельности Гоголя, ознаменовавшемуся „Пе- репискою съ друзьями". На это произведете Гоголя многіе смотрятъ, какъ на паденіе его таланта, какъ на окончательное растлѣніе его подъ,гнетомъобстоя- тельствъ, болѣзни и пр., и пр. Кто не знакомъ еъ тѣ-