b000000898

597 ГЕРОИ ВѢЧНЫХЪ ОЖИДАНІЙ. 598 — Дай Богъ вамъ.,.— крикнуіъ Михаилъ Ивано- Бичъ, махнувъ картувомъ и скрылся, въ толпѣ. Въ дверяхъ началась давка, уничтожившая сразу всю новизну минуты. «Затѳртыя толпой, Надя и Софья Васильевна не видали, какъ Михаилъ Жвановичъ, выеунувъ голо- ву въ вагонное окно, исваіъ ихъ глазами, чтобы еще разъ сказать: «дай Богъ вамъ!» Онѣ слышали, какъ застучали колеса поѣзда, раздались свистки, повисли надъ головой черные клубы дыма. «Видѣли, какъ дыиъ поблѣднѣлъ и исчезъ. «Громъ колесъ сдѣлался тише и скоро замолкъ. «Поѣздъ выглянулъ черной массой у новаго чу- гуннаго моста, прогремѣлъ надъ водой, окуталъ ды- момъ старинную зарѣченскую колокольню, на ко- торой лшденькіе колокола возвѣщали третій звонъ, и скрылся. «Толпа долго стояла и сжотрѣла вслѣдъ. Многіе почему-то вздохнули и пошли "^о домамъ. «На бульварѣ играла музыка и происходило обыч- ное провжнціальное гулянье. Между темнѣвшими въ вечернемъ сумракѣ сучьями деревъ, въ особен- ности же около небольшаго кафе, въ русскомъ вку- сѣ, виднѣлись разноцвѣтные фонари, освѣщая то женскую шляпку, то столъ съ чайнымъ приборомъ и проч. Липовая аллея, тянувшаяся по низменному берегу рѣки, около старинной кремлевской стѣны, была наполнена народомъ, медленно двигавшимся и весьма скучавшимъ. Еогда затолкла музыка, то въ саду наставала почти мертвая тишина; слышал- ся только шумъ ногъ и шлейфовъ по песку, стукъ чайной лолючки о край стакана и возгласъ: «чело- вѣкъЬ Скука, составляющая обычное достояніе провинціальнаго гулянья, такъ-какъ обществу долж- но лге надоѣсть исключительное занятіе однимъ гуляньемъ, — эта скука въ нынѣшній день перваго поѣзда была какъ-то упорнѣе и молчаливѣе обык- новеннаго. И можно сказать, положительно, что «первый поѣздъ» игралъ въ этой всеобщей задум- чивости не послѣднюю роль. То «что-то новое», со- пряженное съ нимъ, та новая власть, какъ-бы по- нукающая заснувшій народъ впередъ, которая скры- та въ этомъ событіи, и другіе элементы его, неуло- вимые, но вломившіеся въ нашъ умъ и тронутые имъ съ новою силою, — все это какъ-то отягчало душу не одного изъ тосковавшихъ на бульварѣ, помимо тѣхъ, разумѣется, которые были озабочены перемѣною начальства, распеканіемъ, даннымъ гу- бернаторожъ, и проч., и проч. Не одинъ семина- ристъ, изъ числа тѣхъ, которые выступаютъ на гульбище позднимъ вечеромъ и , скитаются по зад- нимъ аллеямъ, боясь испугать своимъ халатомъ публику, не одинъ изъ нихъ чертилъ въ эту ми- нуту планы будущей жизни въ Петербургѣ, куда теперь такъ легко попасть, и въ ожиданіи котораго нелегко живется. Не одинъ нодгуіявшій мастеро- вой, раздумавшись на лавочкѣ около рѣки о своей судьбѣ, подумалъ о томъ, что «была не была — уде- ру отсэда! Пропадай!» Не одна Надя и Софья Ва- сильевна завидовали участи улетѣвшихъ изъ этого мертваго царства». Теперь поразмысли, чжтатель, надъ этой картиной: имѣетъ-ли она одно частное значеніе, т. е. ограничи- вается ли однимъ изображеніемъ пріѣзда перваго но- ѣзда въ губернскій городъ, или и въ этомъ фактѣ ав- торъ съумѣлъ схватить такой общій мотивъ нашей жизни, что, хотя бы ты никогда въ губернскомъ го- родѣ не былъ и не испытывалъ, какое виечатлѣніе производить на губернскаго жителя первый поѣздъ, между тѣмъ, ты чувствуешь во всемъ этомъ что-то какъ будто весьма близкое, испытанное тобою, про- буждающее въ тебѣ какія-то воспоминашя? Это пото- му, что хотя ты и не губернскій житель, но всетаки русскій человѣкъ, и твоя жизнь немногимъ разнооб- разнѣе и живѣе жизни глухой улицы въ губернскомъ городѣ; въ ней тоже много монотоннаго, вялаго, тоскли- ваго. Поэтому и въ твоей жизни бывали своего рода первые поѣзды, въ видѣ минутъ, въ которыя такъ или иначе вдругъ передъ тобою проносилась иная жизнь, полная тревоги, дѣятельности, страсти. Ты вдругъ просыпался отъ своего одуренія, но просыпался толь- ко для того, чтобы сознать во всей ясности всю пу- стоту твоего собственнаго прозябанія, и вздохнувши раза даа, три отъ всей глубины души, снова погру- зиться въ то же онѣмѣніе. Каждое чтѳніе какой-либо живой, задирающей книги, каждая встрѣча съ мало- мальски дѣятельнымъ, полнымъ мысли и жизни чело- вѣкомъ, заставляютъ васъ чувствовать тоже, что чув- ствовали до извѣстной степени жители города по воз- вращеніи со станціи на бульваръ. И дай Богъ, чита- тель, чтобы въ твоей жизни почаще случались подоб- ный минуты пробужденія. У. Но вялость и одуряющая скука монотонной жизни являются еще не послѣдними результатаии пассивно- сти. Есть результаты еще болѣе трагическіе и роко- вые. Люди пассивные, ничего не предпринимающіе для устройства своего счастія, во всемъ полагающіеся на другихъ, дѣлаются, въ концѣ-концовъ, игрушкою въ рукахъ перваго встрѣчнаго афериста или шарла- тана, которому ничего не стоитъ обольстить ихъ бле- стящими обѣщаніями взяться устраивать за нихъ ихъ дѣла — и въ концѣ-концовъ обратить ихъ въ слѣпое орудіе замысловъ и цѣлей, иногда самыхъ постыд- ныхъ. Въ романѣ Гл. Успенскаго мы видимъ два рода эксплуататоровъ пассивности, играющихъ не послѣд- шою роль въ современной намъ жизни. Перваго рода эксплуататоры — это люди сами по себѣ не глупые и не злые. Они часто вполнѣ искренно желаютъ служить дѣлу прогресса, но вся ихъ несостоятельность заклю- чается въ томъ, что рядомъ съ такъ называёмымъ яразвитіемъ", побуждающимъ ихъ приносить пользу, въ нихъ глубоко сидитъ рядъ нривычекъ, принятыхъ насдѣдственно и затѣмъ взлелѣянныхъ воспитаніемъ. Вслѣдствіе этого, за что бы они ни принялись, въ нихъ дѣйствуютъ разомъ по сту направленій, они подходятъ къ дѣлу, по выраженію Черемухина, по со- рока семи дорогавъ, осѣняемые сорока-семью разно- родными взглядами. ■ „Въ прежнее время, — говорить совершенно спра- ведливо Гл. Успенскій^ — воспѣваніе безплодныхъ ша- таній человѣка этой породы составляло единственный подвигъ литературы, которая такимъ образомъ сдѣ- лала его почти 'образцомъ истиннаго героя, никогда не упоминая о вліяніи оброковъ, взятокъ, откуиныхъ доходовъ на развитіе нравственнаго капитала чело- вѣка, выросшаго среди ихъ и на нихъ. И, благодаря сокрытію вышеупомянутыхъ, весьма некрасивыхъ ве- щей, типъ этотъ былъ весьма плѣнителенъ — и раз- нообразіе его оттѣнковъ было безконечно, хотя сущ- ность оставалась одна и та же — недостатокъ нрав-