b000000898

555 СОРОКЪ ЛѢТЪ РУССКОЙ КРИТИКИ. 556 вого порядка, въ которомъ главнымъ- основаніемъ жизни и является именно безграничное царство авто- ритета. Шагъ за шагомъ ирослѣдилъ онъ завсѣ- ми мельчайшими оттѣнками того страшнаго иаденія и щ)авственнаго растлѣнія, какое является нрямыиъ слѣдствіѳмъ царства авторитета, ведущее однихъ къ необузданному произволу самодурства, другихъ иди къ полному обезличенію, или-же къ искаженш личности нутемъ лнцемѣрія, лжи, коварства и тому подобныхъ качествъ, развивающихся нодъ гнетомъ самодурства. Не ограничиваясь одними дикими и звѣрскими нрояв- леніями самодурства, Добродюбовъ въ лицѣ Русакова, одного изъ дѣйствующихъ лицъ комедіи Островскаго я Не въ свои сани не садись*, анализируетъ самодур- ство въ самомъ гуманномъ, кроткомъ и идиллически- натріархальномъ видѣ его и находитъ, что и въ та- комъ наилучшемъ видѣ самодурство ведетъ къ тѣмъ- же рѳзудьтатамъ. Анализируя всѣ слѣдствія царства безусловнаго авторитета, Добролюбовъ не опускаетъ при этомъ и того существеннаго вопроса, который представляется главнымъ основаніемъ всего а,нализа и безъ разрѣше- нія котораіо статьи потеряли бы половину своего зиаченія: именно вопроса о томъ, чіо-же побуждаетъ людей тѳрпѣть такихъ безобразныхъ сакодзфовъ, ка- кіе являются передъ нами въ комедіяхъ Островскаго, и склоняться лодъ ихъ игомъ?.. Добролюбовъ нахо- дитъ двѣ пріяины, удерживагощія людей отъ ироти- водѣйствія самодурству: чувство зтонноспт н ие- обхоёилюстъ въ матеріальтш обесѣеченіи. По ішѣнію Добро-шбова, нонятіе о законности само по себѣ крайне относительное. Законы не вѣчны и не абсолютны. Вступая въ общественный союзъ, чело- вѣкъ бѳретъ на себя обязанность не то.іько повино- ваться ииъ, "но и стараться о пріисканіи лучпшхъ за- коновъ и объ унпчтожеши негодныхъ. «ТакяЕЪ образожъ, въ'ежду самого чувства за- конности, устраняется застой и неподвижность въ общественной организаціи, мысли ж волѣ дается просторъ и работа; нарушеніе формальнаго біаігі дио нерѣдко требуется тѣмъ-же чувствомъ закон- ности. Такъ понимаютъ и объясняютъ — говоритъ далѣе Добролюбовъ — чувство ваконноети люди про- евѣщеннне, люди, учаетвующіе, подобно намъ, въ благодѣяніяхъ цнвшизаціи. Но не такъ понимаютъ его тѣ темные люди, которыхъ изображаетъ намъ Островскш. Въ его «темножъ царетвѣ» вопросъ ста- новится совершенно иначе. Тамь господствуетъ вѣра въ однѣ, разъ навсегда опрѳдѣленныя и за- крѣпленныя формы. Знанія здѣсь ограничены очень тѣенымъ кругомъ, работы д.ія мысли— почти ника- кой; все идетъ машинально, разъ навсегда ваведен- ныиъ порядкомъ. Отъ этого совершенно понятно, что здѣсь дѣти никогда не выроетаютъ, а остаются дѣтьми до тѣхъ поръ, пока механически не пере- двинутся на жѣсто отца. Понятно и то, почему средніѳ теряиян, поередетвующіѳ яежду самодурами и угнетенными, вовее не имѣютъ опредѣленной лнчностк, а ваиметвуютъ свой харавтеръ отъ поло- женія,~въ какожъ находятся; то ползаютъ передъ выешимн, то, въ свою очередь, задираютъ ноеъ пе- редъ низшими. Точно жеханнчеснія куколки: поета^ вятъ ихъ на одинъ конецъ — кланяются; передер- нутъ на другой — вытягиваются ж загибаютъ голову назадъ... И вое это пролсходитъ отъ недостатка внутренней саноотоятельноеги, отъ забитости при- роды. Чѳ .іовѣЕу съ машхъ жѣть внушаютъ, что онъ самъ до себѣ — ндчщ что^ онъ есть, нѣкоторымь образомъ, только орудіе чьей-то чузкои воли и что вслѣдствіе того онъ долженъ не разсуждать, а только слушаться, слушаться и покоряться. Единственный прѳдметъ, на который можетъ еще быть направленъ его умъ, это — пріобрѣтеніѳ утѣнья принаравлжваться Еъ обстоятельствамъ. Ето съумѣѳтъ тавъ повернуть себя, тому и благо: онъ вынырнѳтъ... А кто не съумѣѳтъ, тому бѣда — задавятъ»... (см. стр. 113 и 114). «Но «чувство законности' — говоритъ дальше Добролюбовъ (см. стр. 132) — сдѣлавшись пассив- нымъ и окаменѣлымъ, превратившееся въ тупое благоговѣніе къ авторитету чужой воли, нѳ могло- бы такъ кротко и безмятежно сохраняться въ угне- тенныхъ людяхъ, при видѣ всѣхъ нелѣпостей и га- достей самодурства, если-бы его не поддерживало что нибудь болѣе живое и существенное. И дѣй- ствятельно, оно поддерживается постоянно тѣмъ, что въ людяхъ есть неизбѣжное етремленіе и по- требность — обеапечить свой матеріальный быть. Эта потребность, въ соединеніи съ тупымъ и неразум- нымъ чувствомъ законности, чрезвычайно благо- пріятствуѳтъ процвѣтанію самодурства... Матеріаль- ныя блага (см. стр. 133) нужны всякому человѣку, но они уже захвачены самодурами, такъ что слабая, угнетенная сторона, находящаяся подъ ихъ влія- ніемъ, должна и въ этомъ зависѣть отъ самодурной личности какого-нибудь Торцова и Уланбековой; можно-бы отъ ннхъ потребовать того, чѣмъ они владѣютъ не по праву; но чувство законности за- прещаетъ нарушать должное уваженіе къ нимъ... Что-же изъ этого выходитъ? Олѣдствіе, кажется, ясно: нужно «безъ роптанія просить» отъ самоду- ровъ, чтобы они, живя сами, дали жить и дру- гимъ... Но чтобы они исполнили просьбу, нужно снискать ихъ милость; а для этого надо во всемъ съ ними согласиться, нмъ покориться и «съ тер- пѣньемъ тяготу сносить», если придется... А тяготы придется довольно, судя по крутому характеру Гордѣя Еарпыча или г-жи Уланбековой, да и по ихъ непроходимой глупости... Ко всему этому надо себя приготовить, воспитать себя для этого, а имен- но: переммить свой хараитеръ, выбить изъ головы дурь, то-есть, собственныя убѣжденія, смирить себя, то есть отлЪжить всякую мысль о своихъ правахъ и о человѣческомъ достоинствѣ. Все это самими са- модурами очень успѣпшо и выполняется надъ всѣ- ми людьми, родящимися въ предѣлахъ ихъ вліянія. Оттого-то у ннхъ и есть всегда подъ руками такъ много безотвѣтныхъ Митей, Андрюшъ, раболѣпныхъ Потапычен н т. п. Есля-жѳ въ комъ и поелѣ сзмо- дурной дрессировки еще останется какое нибудь чувство личной самостоятельности, и ужъ сохранитъ еще способность къ еоставленію собетвенныхъ суж- деній, то для этой личности и ума готовъ торный путь: еамодз'рство, какъ мы убѣдилиеь, по самому существу своему тупоумно и невѣжественно, слѣ- довательно, ничего не можетъ быть легче, какъ на- дуть любого самодура. Человѣкъ, сохранившій остатки ума, непремѣнно на то и пускается въ этомъ еамодурномъ кругѣ «темнаго царства», если только пускается въ практическую дѣятельность; отсюда ж произошла пословица, что умный человѣкъ не можетъ быть не піутомъ. Такимъ образомъ, подъ самодурами, два разряда ихъ воспитанниковъ и Еліентовъ— іживыѳ и неживые. Неживые, задав- ленные, неподвижные, такъ ужь и лежатъ, не обна- руживая никакихъ попытокъ: перетащатъ ихъ съ одного мѣста на другое — ладно, а не перетащатъ — такъ и сгніютъ... Живые, напротивъ, все стараются пожѣстяться получше и поближе око.ло самодура, а если .1ИНІЯ подойдетъ, то и ножку ему подставить, чтобы сѣсть на него верхомъ и самимъ задурить. Ж новый самодуръ ужь бываетъ хуже, опаснѣй и долговѣчнѣй, потому что онъ хитрѣе прежняго и наученъ его горькимъ опытомъ. Такъ оно все и идетъ: за однимъ самодуромъ другой, въ другихъ формахъ, болѣе цивижнзованныхъ, какъ Уланбекова