b000000898

533 С0Р0КЪ'1ѢТЪ РУССКОЙ КРИТИКИ. 534 ла видна та -жѳ начитанность. Его возраженія, на- примѣръ, по матѳматикѣ профессору-монаху, по исторін нротивъ учебника Кайданова были выслу- шиваемы учениками съ учаетіемъ, которое возра- стало, когда ирофессоръ не рѣшалъ возраженій, а заминалъ ихъ своимъ авторитеіомъ, невозможностью распространяться по причинѣ недосуга и другими уловками. Въ среднемъ отдѣленіи семинаріи Доб- ролюбовъ поражалъ громадными сочинен іями по философскимъ тэмамъ, особенно объ ученіи отцовъ церкви, отчасти изъ русской церковной исторіи...» Сочиненія эти дѣйствительио были колоссальны по своему - объему для ученика семшарш—въ 30, 40, 100 листовъ (конечно, шісчихъ), и недаромъ Добро- ліобовъ въ глазахъ отца былъ литераторомъ уже на семинарской скамейкѣ. Впрочемъ, кромѣ этихъ клас- сныхъ сочиненій, въ Добро любовѣ рано, еще на 14-мъ году, обнаружилась страсть къ авторству, конечно, въ видѣ писанія стиховъ, при чеиъ онъ, мслсду про- чншъ, яереводилъ Горація. Въ 1850 году онъ даже рѣшился послать въ „Жосквитянинъ" письмо, прося у редакціи 100 руб. и обѣщая за нихъ прислать 40 стихотвореній. А въ 1852 году онъ послалъ въ ре- дакцію я Сына Отечества" 12 стихотвореній подъ псевдонимомъ Владпміра Ленскаго. Что касается до внутренняго развитія Добролю- бова, то оно шло своимъ путемъ, переходя тѣ-же не- избѣжиые періоды, какіе мы вид^имъ въ развитіи каждаго человѣка и общества — періодъ дѣтской не- посредственности, періодъ романтизма и рефлексій и, наконецъ, періодъ реализма. Разница между Добро- любовышъ съ его сверстниками и людьми предше- ствовавшей эпохи заключалась только въ томъ, что тѣ-же самые періоды, которые люди сороковыхъ го- довъ переживали въ продолженіи цѣлой своей жиз- ни, останавливаясь часто на второмъ и даже на пер- вомъ, люди молодаго поколѣнія успѣвали переживать въ прододженіи первой юности, такъ что въ 20 лѣтъ являлись часто вполнѣ уже на реальной почвѣ. Выходъ изъ дѣтской непосредственности выра- зился у Добролюбова, кажъ у многихъ натуръ глубо- Еихъ, сильныхъ и сосредоточенныхъ въ себѣ, въ ви- дѣ суроваго, самобичующаго аскетизма. Аскетизмъ, начиная съ среднихъ вѣковъ и до нашего времени, является нерѣдко первою формой мысли пробужден- ной и дошедшей до сознанія. Естественно, что идеи и вѣрованія, которыя безсознательно бродятъ въ голо- вѣ нашей, внушаемыя съ самаго ранняго дѣтства, при первомъ возбужденіи мысли вдругъ пробуждают- ся, складываются въ стройную систему, представля- ются чѣмъ-то новымъ, какъ будто прежде ихъ не было у насъ въ головѣ. Тогда люди поверхностные, разсѣянная жизнь которыхъ разнообразна внѣшними впечатлѣвіямн, ограничиваются обыкновенно рѣдкими минутами благочестивыхъ размыіпленій, послѣ кото- рыхъ съ спокойною совѣстью вступаютъ въ обыден- ную рутину жизни, не имѣющей ничего общаго съ этими размышленіями; люди съ пламеннымъ вообра- женіемъ бросаются въ туманный и таинственный мн- стицизмъ; люди-же, привьшшіе сосредоточиваться въ себѣ и слѣдить за каждымъ своимъ шагомъ и помыш- леніемъ, вслѣдствіе однообразія своей жизни, подав- ленности и ряда несчастій, или-же по особенному складу глубокой, строго-логической и послѣдователь- ной натуры, начинаютъ стремиться согласовать съ своими идеями каждый шаі'ъ зкизни, что и ведетъ ихъ, по характеру идей, къ аскетизму. Поэтому, аске- тизмъ чаще всего встрѣчается въ жизни, какъ пер- вая фаза развитія, съ одной стороны, у людей ге- ніальныхъ, бъ другой — у людей несчастныхъ и по- давленныхъ, и вслѣдствіе послѣдней причины въ нйз- шихъ слояхъ общества. Во время самаго большого разгара своего аскетиз- ма, Добролюбовъ, въ дневникѣ своемъ, ежедневно велъ списокъ всѣхъ своихъ прегрѣшеній съ благоче- стивыми укоризнами себя • и оканчивалъ эти списки словами: , Господи! Спаси мя, не остави мене поги- бающа!" Вотъ образчикъ подобнаго рода самобиче- ваній: 7-го марта 1833 года, 1-й часъ пополудни. «Нынѣ сподобился я причащенія пречистыхъ таинъ Христовыхъ и принялъ намѣрѳніе съ этого времени строже наблюдать за собою. Не знаю, будетъ-ли у меня силъ давать себѣ каж дый день отчетъ въ сво- ихъ прегрѣшеніяхъ, но, по крайней мѣрѣ, прошу Бога моего, чтобы онъ далъ мнѣ положить хотя начало благое. Боже мойі Какъ мало еще прошло времени, й какъ уже много лежитъ на моей совѣ- сти! Вчера, во время исповѣди, я осудиіъ духов- ника своего и потомъ сврылъ это, не покаялся; кромѣ того, я сказалъ не всѣ грѣхя, и это не по- тому, что повабылъ ихъ или не хотѣлъ, но потому, что не рѣшился сказать духовнику, что еще рано разрѣшать меня, что я еще не все сказалъ. Потомъ я сѣтовалъ на отца духовнаго, что онъ не о мно- гомъ снрашивалъ меня; но развѣ я долженъ ожи- дать вопросовъ, а не самъ говорить о своихъ пре- грѣшеніяхъ? Только вышелъ я изъ алтаря, и сдѣ- лался виновенъ въ страхѣ человѣчѳекоикь, затѣмъ человѣкоугодіе и, хотя легкій, смѣхъ съ товарища- ми присоединились къ этому. Потомъ суетныя по- мышленія славолюбія и гордости, разсѣянноеть во время молитвы, лѣноеть къ богослуженію, осужде- ніе другихъ — увеличили число грѣховъ моихъ и т. д. и т. д.» Но подобнаго рода аскетизмъ не былъ, впрочемъ, исключительнымъ и всеобъемлющимъ явленіемъ въ психической жизни юноши. Съ одной стороны, разно- образное чтеніе, съ другой — жизнь постоянно возбуж- дали вънемъсоотвѣтствующія впечатлѣнія и влеченія. Такъ, въ одно время съ вышеозначенными самобиче- ваніями,' Добролюбовъ, по собсреннымъ словамъ сво- имъ, „хотѣлъ походить на Печорина и Тамарина, хо- тѣлъ толковать, какъ Чацкій®. Въ то-же время, чи- тая списки грѣховъ, вы видите въ числѣ ихъ первые проблески тревожныхъ сомнѣній, которыя все болѣе и болѣе начинаютъ овладѣвать юношей, и тщетно онъ гонитъ ихъ отъ себя... Это уже начало втораго пе- ріода— сом|ѣній, рефлексій и романтическихъ поры- ванійі Въ этотъ періодъ съ презрѣніемъ и ненавистью начинаетъ смотрѣть юноша на всю окружавшую его пошлость губернской жизни. „Все пошло, глупо, мел- ко— восклицаетъ онъ въ своемъ дпевникѣ^ — ничто не удовлетворяетъ порывовъ высокаго ума, глубоко чувствующаго сердца..." Въ то-же время онъ мечтаетъ объ университетѣ, о литературной славѣ, и питаетъ глубокую, страстную привязанность къ пріѣхавшему, въ 1851 году, изъ Петербурга учителю нѣмецкаго языка Ивану Макси- мовичу Сладкопѣвцеву. Привязанность эта, хотя и