b000000898

503 СОРОКЪ л ѢТЪ РУССКОЙ КРИТИКИ. 504 нышъ; біографическихъ-же свѣдѣній о немъ мы ника- кихъ не имѣемъ, но и у него вы найдете сдѣды тѣхъ- же колебаній между Москвой и Петербургомъ. Въ од- нѣхъ комедіякъ его тѣ черты старато иатріархадь- наго быта, которыя сохранились въ средѣ нашего ку- печества, представляются вашъ въ самомъ зірачномъ видѣ вполнѣ отрицательно; въ другихъ-же комедіяхъ, какъ, напрнмѣръ: ^Не въ свои сани не садись", или „Грѣхъ да бѣда на кого не живетъ", тоіъ-же самый патріархальный бытъ представленъ въ нѣсколько идеальномъ свѣтѣ, въ столкновеніи съ гнилыми эле- ментами нашей жизни, растлѣнными подъ вліяніемъ западной цивилизаціи. Но основной идеѣ, вышеупо- мянутыа комедіи весьма близко сходятся съ тенден- ціями іногихъ повѣстей Кохановской, произведеній, написанныхъ вполнѣ въ славянофильскомъ духѣ. Далѣе затѣмъ, если спросите, какой эстетической теоріи придерживалось большинство беллетрпстовъ пятидесятыхъ годовъ, то и на этотъ вопросъ придет- ся дать вамъ самый неопредѣленный отвѣтъ. Повиди- мому, подъ вліяніемъ движенія сороковыхъ годовъ, они слѣдовали теорін искусства, для жизни; по край- ней мѣрѣ, вы видите въ большинствѣ повѣстей и ро- мановъ пятидесятыхъ годовъ попытки провести какой- нибудь взглядъ на изображаемую дѣйствительность, выразить какую-нибудь думу, вопросъ, проанализиро- вать тотъ или другой типъ, то или другое явленіе жизни. Но, вмѣстѣ съ тѣмъ, васъ поражаетъ въ бел- летристахъ пятидесятйхъ годовъ полное отсутствіе серьезнаго и глубокаго йзученія жизни, стремленія расширять по возможности кругъ своихъ наблюденій и стараться уловить жизнь во всемъ ея безконечномъ разнообразіи и единствѣ этого разнообразія. Напро- тивъ того, вы видите передъ собою эпикурейцевъ и диллетантовъ, которые рисуютъ вамъ первое, что только подвернется имъ подъ руку, совершенно какъ чистые художники, послѣдователи искусства для ис- кусства. Наведетъ ихъ подмѣченный въ жизни фак- іещъ на какое-нибудь раздумьице, по большей части исключительно моральнаго свойства-^ ладно; а не то, не прогнѣвайтесь, выйдетъ передъ вами безцѣльная картинка во фламандскомъ или нтальянскомъ вкусѣ. При этомъ надо замѣтить, что такъ-какъ жизнь боль- шинства беллетрпстовъ пятидесятыхъ годовъ враш;а- лась въ узкомъ и тѣсномъ кругу замкнутой среды, къ которой они принадлежали, такъ-какъ и въ этой сре- дѣ они наблюдали жизнь по преимуществу съ лице- вой ея стороны, какъ она проявлялась въ салонахъ, разодѣтая, приглаженная, припомаженная, то може- те себѣ представить, какъ узокъ и однообразёнъ былъ кругъ образовъ беллетристики пятидесятыхъ годовъ. Нослѣ той пестроты образовъ и типовъ изъ всѣхъ слоевъ жизни, какимъ отличается литература въ эпо- ху Гоголя, въ сороковые годы, пожалуй, въ началѣ пятидесятыхъ, мало-по-малу беллетристика къ поло- винѣ пятидесятыхъ годовъ вся сводится на три-четы- ре типа: типъ лишняго человѣка, фразера или байба- ка, томной дѣвы, жаждуш;ей любви, да молодой жен- щины, неудовлетворенной Менелаемъ и жаждущей Нариса. Вотъ и всѣ передовые типы, которые разра- ботывала беллетристика пятидесятыхъ годовъ. Началось безконечное повтореніе однихъ и тѣхъ- же романсовъ: ,Онъ меня разлюбилъ, онъ меня погу- бидъ", иди „Скажите ей, какъ пламенно и нѣжно", или „Старый мужъ, грозный мужъ" и т. п. Такимъ образомъ, беллетристика вся свелась на аналйзъ од- ной только стороны жизни — всевозможныхъ млѣній, воздыханій и терзаній любви. Да и то, какой-же это былъ аналйзъ? Это было просто изображеніе различ- ныхъ любовныхъ сценъ, исполненное утонченнаго, изящнаго сладострастья, при чемъ писатели, подъ вліяніемъ преобладающей критики, заботившейся толь- ко о художественныхъ колоритахъ и ароматахъ, толь- ко о томъ и думали, какъ бы превзойти одинъ друго- го въ изображеніи какого-нибудь седьскаго ландшаф- та, свиданія при блескѣ луны, женской прелести и грацін и тому подобныхъ художественныхъ принад- лежностей, нисколько, если хотите, не лишнихъ, но въ которыя нерѣдко уходялъ весь художникъ, пола- гая на нихъ всю сущность своего произведенія и за- , бывая за ними о болѣе серьезныхъ и внсокихъ цѣ- ляхъ искусства. Рядомъ съ критикой и беллетристикой — сдѣлала нѣсколько шаговъ нззздъ и наука. Въ сороковые го- ды, въ универсйтетахъ читалась философія и не бы- ло ни одного передоваго талантливаго ученаго и про- фессора, которые не старались бы обобщить философ- скими идеями изучаемые ими факты и въ то-же время популяризировать свою науку. Это было время йубдич- ныхъ чтеній и общихъ курсовъ, показывающихъ, что ученые сороковыхъ годовъ не запирались отъ толпы, не корчили изъ себя таинственныхъ адептовъ высша- го знанія, доступнаго только для немногихъ; ониспѣ- шили подѣлиться съ толпой своими знаніяви и въ то- же время связать, такъ или иначе, свою науку съ жизнью. Однимъ словомъ, это было время Грановска- го, который, приготовляясь къ каѳедрѣ, уже додумал- ся до тщеты для русскаго профессора забиваться въ мелочную разработку фактовъ; это было время появ- ленія статей: '„Буддизиъвънаукѣ", „Цехъученыхъ", я Нисемъ объ изученіи природы*. Въ пятидесятые годы обо всемъ этомъ движеніи науки къ толпѣ, къ жизни какъ будто исчезло вся- кое и преданіе. Снова ученые и профессора замкну- лись въ непроницаемые цехи, снова сухая, мелочная, схоластическая разработка мелкихъ фактиковъ сдѣла- лась еданственнымъ содержаніемъ науки и снова всплыла наверхъ, казалось бы, давно уже потоплен- ная теорія чистой науки. Здѣсь мы мояіемъ позволить себѣ прибѣгнуть къ нашимъ личнымъ воспоминаніямъ и присовокупить, что безъ ужаса мы не можемъ вспомнить объ этомъ времени, когда почти вся учащаяся молоделгь состоя- ла изъ зубрилъ, не думавшихъ ни о чемъ другомъ, какъ только о скорѣйшемъ окончаніи курса и о полу- ченіи аттестата, и изъ студентовъ занимающихся, подъ которыми разумелись ученые юные-старцы. Эхо были несчастные аскеты, которые чуть что не съ пятнадца- ти лѣтъ, съ шестаго класса гшназіи, прямо съ Сма- рагдова и Зеленецкаго, когда въ головѣ ихъ не успѣ- вало еще образоваться двухъ-трехъ связныхъ мыслей, уже избирали какую-нибудь узенькую спеціальность, и блѣдные, изнеможенные, вѣчно сосредоточенные въ