b000000898

.499 сорокъ лѣтъ русской критики. 500 'цессіонеры, биржевые игроки п всякаго рода аферисты, -о которыхъ л яолятія не иійѢли натріархалыше соро- ; новые годы. Если чаже для Вѣлянскаго экономичѳскіе вопросы, волиовавшіе Западную Европу, представлялись хотя и интересными съ научной точки зрѣнія, но въ то-же время чѣиъ-то совершенно чуждымъ нашей жизни въ такой-же степени, будто какой нибудь китайскій воп- росъ объ отношеніи буддизма къ конфуціеву ученію, то можно себѣ представить, какъ должна была отно- ситься ко всѣмь этпмъ толкамъ о пролетаріатѣ, Маль- тусѣ, Адамѣ Смитѣ и Іуи-Бланѣ обррованная среда, тѣмъ болѣе, что среда эта состояла почти сплошь изъ людей обезпечепныхъ, сытыхъ. По одному этому для лю- дей эгнхъ были совершенно чужды и непонятны стрем- ленія западноевропейСЕихъ массъ. Къ хому-ліе люди эти привыкли у себя дома смотрѣть на эти массы, какъ на безсловесныя, выочныя животныя. Мы видѣ- ли, что даже такой гуманный мыслитель, каііъ Гранов- скій, и тотъ въ торжествѣ массъ не предвидѣлъ ниче- го лучшаго, какъ гибель цивилнзаціи. Правда, обра- зованнѣйшіе люди въ душѣ не прочь были отъ осво- божденія крестьянъ. Но это были тайныя желанія со- вершенно платоническаго свойства, исполненіе кото- рыхъ пугало оиасеніѳмъ всякихъ ужасовъ анархіи и представлялось въ отдаленномъ будущемъ. Еъ тому- же, эти платоническія желанія нисколько не мѣшали образованнѣйшимъ людямъ не только пользоваться всѣми своими правами надъ крестьянами, но и злоу- лотреблять пии... Литературные толки о недостаточности однихъ .личныхъ, узко - эгоистическихъ ннтереоовъ, о необ- ходимости жизни общественной, исполненной граж- данскихъ доблестей, отражались въ образованной сре- дѣ смутными мечтами, что какъ бы это хорошо было говорить цицероновскую рѣчь передъ какимъ-нибудь многочисленнымъ собраніемъ и быть прерываемому громкими аплодисментами. О содержаніи цицеронов- ской рѣчи нросвѣщеннымъ Маниловымъ не приходило н въ голову. А такъ какъ мечты оставались мечтайи, не представляя въ дѣйствительности ни малѣйшаго осуществленія, то вся гражданская доблесть просвѣ- щенныхт. Маниловыхъ сводилась на административ- ную карьеру, причемъ Іаниловъ или втягивался въ рутину чиновничьей жизни и обращался въ обыдед- наго чиновника, или-же, не поладивъ на службѣ, гор- до выходилъ въ отставку и встуиалъ въ рядъ уны- лыхъ Гамлетовъ Щпгровскаго уѣзда, заваливался на обломовскій диванъ и ворчалъ про себя, такъ чтобы этого никто не услышалъ, на судебныя и администра- тивньш неправды, соображая при этомъ, что законы святы, но исполнители лихіе супостаты, и что стоитъ только на тѣ-же мѣста, при всѣхъ тѣхъ-же поряд- кахъ, поставить людей европеіски-образованныхъ, въ родѣ ихъ, просвѣщенныхъ Маниловыхъ, то, безъ сомнѣнія, они не замедлятъ искоренить всяческое зло и водворить повсюду правду, законъ и порядокъ. Ко всему этому надо нрисовокупить еще то валшое соображеніе, что, ири общей неразвитости образован- ной среды, самыя условія жизни ея не очень-то бла- гопріятствовали тому, чтобы новыя идеи особенно глубоко проникали въ нее, утверждались въ ней и раз- вивали ее. Здѣсь невольно припомиииется всѣмъ из- вѣстная притча о сѣятелѣ и о разлпчныхъ почвахъ, на которыя попадало сѣмя его. Надо признаться, что почва, на которую поиреимуществу падали сѣмена ли- тературной мысли въ сороковые годы, была самая не- благопріятная. Это была такая среда, которая, по свой- ству своего быта и по всѣмъ наслѣдственнымъ качест- вамъ, должна была отнестись къ новымъ идеямъ враж- дебно, потому что эти идеи, въ концѣконцовъ, своди- лись къ отрицанію самого ея существованія. Если-же она и увлекалась этими идеями, то увлекалась легко- мысленно, поверхностно, ради забавы, такъ какъ вся жизнь ея была рядомъ забавъ и развлечѳній отъ ску- ки и бездѣлья. Все это увлеченіѳ сводилось на то, чтобы въ сумерки, между обѣдомъ и картами, потолко- вать о Мальтусѣ и о матеріяхъ важныхъ. А чуть встрѣчалея иало-мальски серьезный человѣкъ, видѣв- шій въ литературныхъ идеяхъ вопросы жизни, а не праздной забавы, среда эта тотчасъ-же начинала от- крещиваться отъ этихъ идей , и оказывалось тогда, что единственные вопросы, которые иогутъ ее серьезно занимать — это вопросы объ итальянской оперѣ, преи- муществахъ французской кухни передъ англійскою и о томъ, что иредпочтительнѣе— страстность брюнетки или нѣжность блондинки. При всѣхъ этихъ условіяхъ понятно, что едва сош- ли съ лигературнаго поприща передовые и лучшіе дѣятели сороковыхъ годовъ, и отъ всего того двнженія идей, которое мы разсматриваля въ цѣломъ рядѣ пред- шествовашихъ главъ, не осталось, повидимому, 'и слѣ- да. Этого мало сказать, что двилгеніе было остановле- но, парализовано; нѣтъ: оно было словно отброшено назадъ къ концу тридцатыхъ и началу сороковыхъ годовъ. ~Когда въ нашей литературѣ говорятъ о тѣхъ мрач- ныхъ и глухихъ годахъ, которые послѣдовали за 1848 годомъ, то характеризуютъ обыкновенно только одну сюрону реакціи: такъ, описываютъ тотъ страхъ, ка- кой обуялъ все общество и воцарилъ повсюду мертвое молчаніе, описываютъ, какъ люди говорили шепотомъ о вещахъ самато невиннаго свойства, въ родѣ того, что будочникъ ограбилъ прохожаго, какъ цензура дош- ла до такой строгости, что вымарала вольный духъ изъ поваренной книги, какъ ограничили число сту- дентовъ 'въ университетахъ до 300 человѣкъ, и носи- лись слухи о совершенномъ закрытіи университетовъ, какъ по всѣмъ мужскимъ заведеніяшъ вводили мар- шировку и пр. и пр. Но при этомъ опускаютъ совер- шенно другую сторону той-ж« реакціи — реакцію само- го общества, происшедшую всдѣдсхвіе той причины, что, по выбытіи изъ строя людей передоваго двиягенія мысли, общество, не успѣвшее еще- догнать этихъ лю- дей, осталось при идеяхъ, давно уже разбитыхъ и отвергнутыхъ литературой сороковыхъ годовъ. Въ самоиъ дѣлѣ, нельзя, конечно, пенять на ли- тературу, что въ пятидесятые годы она не могла яс- но и прямо высказывать взгляды, какіе проповѣдыва- лись въ петербургскихъ журналахъ сороковыхъ го- довъ, но, вѣдь, никто-же не могъ заставить литерату- ру проповѣдывать взгляды противоположные. А меж- ду тѣмъ, мы именно видииъ это въ литературѣ пяти- десятыхъ годовъ.