b000000898

497 СОРОКЪ ДѢТЪ РУССКОЙ КРИТИКИ. 498 прогрессъ своего меньшинства прогрессоиъ всего чело- вѣчества и рѣдкіе изъ нихъ заиѣчаіотъ, на какой вулканической почвѣ воздвигнутъ весь этоіъ призрач- ный прогрессъ. Но у насъ подобныя заблужденія крайне непрости- тельны, такъ-какъ у насъ передовые кружки, носи- тели новыхъ идей, обыкновенно состоять изъ нѣсколь- кихъ добрыхъ пріятелей, которые составляіотъ обык- новенно контрастъ не только съ необразованными шассами, но даже и съ меньпіинствоіііъ,имѣющимъ нре- тензію считаться образованнымъ. Чуть не каждыя де- сять лѣтъ эти добрые пріятели стушевываются со всѣ- ми своими прогрессивными успѣхами подъ напоромъ всеобщаго невѣжества, и развитіе общественной мысли начинается съизнова, съ мистическаго періода. Такъ, мы уже видѣли, что въ то время, когда пе- редовые кружки въ двадцатые годы интересовались различными общественными вопросами, для образован- ныхъ массъ не существовало нпкакихъ другихъ ин- тересовъ, кромѣ эстетическихъ. Высшимъ словомъ прогресса для этой массы были стихотворенія Пушки- на; единственнымъ существеннымъ вопросомъ — воп- росъ о томъ, какой школѣ поэзіп слѣдуетъ существо- вать: классической или романтической? Сошли съ поп- рища жизни люди двадцатыхъ годовъ, общество такъ и осталось со своимъ роиантизиомъ и Пушкинымъ, при чемъ развитіе началось снова съ мистицизма, при чемъ передовые мыслители тридцатыхъ годовъ, стоя на почвѣ авторитета и преданія, начали толковать о тщетѣ призрачныхъ вопросовъ дня и о неприличіп не- иосвященнымъ людямъ ниспускаться въ область пуб-~ лицистики. Нѣчто подобное повторилось въ концѣ сороковыхъ годоьъ. Между тѣмъ, какъ въ нѣсколькихъ передо- выхъ кружкахъ совершился переворотъ отъ метафизи- ки къ реализму и отъ вопросовъ индивидуально-нрав- ственныхъ къ общественнымъ, въ обществѣ, подъ вліяніемъ этихъ кружковъ, только-что началось фило- софское и нравственное броженіе въ саможъ первомъ его періодѣ. Въ то время, какъ передовое слово изъ устъ Вѣлинскаго громило Гоголя за его , Переписку съ друзьями", эта самая , Переписка' была еще тре- вожнымъ вопросомъ для огромнаго большинства об- щества. Суровый аскетизмъ въ видѣ подавленія грѣ- ховной плоти или мучиіельныя рефлексіи, эти первые проблески сомнѣнія, были зауряднымъ явлешещъ въ обществѣ впродолженіи почти всѣхъ пятидесятыхъ годовъ. Типъ Лизы, героини повѣсти Тургенева „Дво- рянское гнѣздо", былъ современнымъ женскимъ ти- помъ даже во второй половинѣ пятидесятыхъ годовъ. Рядоиъ съ аскѳтизмомъ другимъ передовымъ сло- вомъ въ обществѣ была гуманность — понятіе, при- надлежащее къ области чисто индивидуально-нравст- венной. Носясь съ вопросами о гуманности, общество показывало этимъ, что оно только-что додумалось до основныхъ началъ гражданственности, только-что дошло до отрицанія грубаго, азіатскаго варварства, въ которомъ до того времени утопало. Чтобы понять всю элементарность этого слова, которое такъ гремѣло въ концѣ сороковыхъ и началѣ пятидесятыхъ годовъ, надо только принять въ соображеніе, что въ понятіи гуманность на первоЕъ планѣ стоялъ вопросъ о томъ, бить или не бить, при чемъ только весьма немногіе смѣльчаки рѣшали этотъ вопросъ полнымъ отр'ица- ніемъ битья, и считались вслѣдствіе этого крайними ра- дикалами, большинство-л№ благонамѣренныхъ граж- данъ сводило вопросъ на то, чтобы бить, но только съ приличною просвѣщенному человѣку кротостью, вѣжливостью и умѣренностью. Это и считалось гуман- ностью на обыденномъ языкѣ. Рука объ руку съ гуманностью шелъ столь-же эле- ментарный вопросъ о честности. Вѣдь если подумать, что вопросъ о честности, занимавшій человѣчество еще во времена Моисея, могъ быть вопросомъ у насъ въ пятидесятыхъ годахъ, то сами по себѣ разсѣеваются всѣ иллюзіи о гигантскихъ шагахъ нашего прогресса. При чемъ даже и въ этомъ отношеніи люди, которые подъ честностью разумѣли вѣрность своимъ убѣждѳ- ніямъ и готовность поплатиться кое-какими матеріаль- ными благами, не говоря уже о чемъ другомъ— такіе люди считались крайними радикалами. Большинство- же ограничивалось болѣе скромнымъвопросомъ-.грабить или не грабить, причемъ пускались въ тончайшія раз- граниченія доходовъ грѣшныхъ отъ безгрѣшныхъ и задавались рѣшеніемъ глубочайшихъ нравственно- философскихъ вопросовъ въ томъ родѣ, что можно-ли считать безчестнымъ поступкомъ, если судья, , рѣшая ваше дѣло правильно и по закону,, принимаетъ отъ васъ вознагражденіе за то, что, приступая къ вашему дѣлу не въ очередь, онъ этимъ ускоряетъ его ходъ, жди преступаетъ-ли законы честности штабсъ-капи- танъ, если солдаты у него сыты и одѣты, а у него, все-таки, остается сверхъ всего экономія, которую куда-же дѣть? — не въ казну-же представлять об- ратно! При такой всеобщей неразвитости умовъ большиі{- ства образованнаго общества, нѣтъ ничего мудренаго, что первые проблески реальной мысли, въ видѣ статей В. Майкова и Милютина, остались совершенно неза- мѣченными и непонятыми обществомъ, которое выно- сило крайне смутныя и неопредѣленныя понятія даже изъ статей Бѣлинскаго или лекцій Грановскаго, отояв- шихъ гораздо ближе къ развитію большинства. Если даже такой могучій умъ, какъ умъ Бѣлинска- го, не могъ осилить вопроса о томъ, въ чемъ заклю- чается истинная положительность мысли, явившаяся на смѣну метафизики и романтизма, и смѣшалъ поло- жительность съ мѣщанскою узкою практичностью Пет- ра Ивановича Адуева, то чего-же было ожидать отъ его читателей? Въ образованной средѣ всѣ эти толки литературы о положительности ограничились насмѣш- ками надъ романтиками, восклицавшими нѣкогда, что деньги — тлѣнъ, да прославленіемъ комфорта и энер- гическаго наживанія каииталовъ. Идеаломъ подоб- ной положительности явился практическій дѣятель, заводящій фабрики, выписываіощій изъ Англіи маши- ны, обработывающій поля по всѣмъ правиламъ агро- номіи съ Либихомъ въ рукахъ, ворочающій милліона- ми— однимъ словомъ, Штольцъ въ романѣ г. Гонча- рова. Изъ иослѣдователей подобнаго идеала вышли впослѣдствіи учредители безчисленныхъ акціонер- ныхъ обществъ, вовникавшихъ и лопавшихся, какъ мыльные пузыря, въ концѣ пятидесятыхъ годовъ, кон-