b000000898

461 • сорокълѣтъ РУССКОЙ КРИТИКИ. 462 оъ самимъ собою ж въ происходящей оттуда стра- сти усвоивать своею мысдію все, что встрѣчаетъ онъ посторонняго, непохожаго на него самого. Эта сила уевоѳнія, при встрѣчѣ съ предмѳтомъ новыиъ, оказнвающимъ ей энергическое сопротивіеніе, на- прягается со всею данною ей мощью, до тѣхъ норъ, пока не покорить себѣ познаваемаго, или, лучше сказать, усвоиваемаго предмета. Такъ, напришѣръ, описаніѳ бита дикарей Тихаго Океана затмателъ- иѣе для европейц^вь самой лучшей статистики ка- кого угодно просвѣщеннаго государства стараго свѣта. Почему? Потому, что жизнь образован- ныхъ народовъ намъ уже извѣстна, мы ее уаіе усвоили себѣ, сравнили съ собственною жизнью и успокоились. Напротивъ, дикіе народы представля- ются намъ чѣмъ-то совершенно не похожимъ на насъ, и потому-то нами овладѣваеть тревожное желаніѳ усвоить себѣ этотъ предметъ, сравнить его съ тѣмъ, что знаемъ мы о самихъ себѣ. И мы успокоиваѳмъ свою любознательность, унимаешь свою тревогу только тогда, когда, наконецъ, и въ дикихъ наро- дахъ узнаемъ людей, т. -е. существа, подОбныя намъ по натурѣ, хотя и совершенно различныя отъ насъ ПО развитію... «Таково свойство занимательности: предметъ за- ниматеденъ, любопытенъ для насъ до тѣхъ поръ, пока мы не сравнили его съ собственною природой. Но это и довазываетъ, что влеченіе наше ко всему новому, непонятному, обманчиво: если-бы мы дѣй- ствительно стремились къ нему, а некъ чему-нибудь- другому, то мы и уепокоивались-бы въ немъ. На- противъ, оно насъ мучитъ и манитъ вдаль, и это мученіѳ продоллсается до тѣхъ поръ, пока непонят- ное не сдѣлается понятнымъ, чужое — своимъ, посто- роннее — тождественнымъ съ нами. И такъ, истинное стрѳмленіе наше въ томъ, чтобы во всемъ найти са- михъ себя. Изъ этого слѣдуетъ, что занимательность и симпатичность предмета — два свойства совершен- но различныя; насъ занимаетъ то, что кажется намъ новымъ, Неизвѣстнымъ, непонятнымъ; сочувствовать- же можемъ аш только тому, въ чѳмъ мы узке дали себѣ отчетъ и въ чѳмъ нашли сами себя. Поэтому, каждый предметъ, доступный нашему познанію, не- обходимо раздѣляется нами на двѣ половины: къ первой относим -Ъ мы все то, что нисколько не на- поминаетъ намъ о собственной нашей природѣ — это сторона любопытная, подстрекающая одну любозна- тельность; ко второй — все то, что въ немъ есть об- щаго съ нами, чѳловѣкомъ — это сторона симпати- ческая, возбуждающая въ насъ любовь, сердечное, кровное сочувствіе. Количественное различіе впечат- лѣній, произведенныхъ на насъ тою и другою, за- ключается въ тойъ, что любопытное владѣетъ нами только въ силу своей новости и дѣлается безраз- личнымъ тотчасъ-жѳ по усвоѳніи, между тѣмъ, какъ симпатическое (назовите его какъ угодно) вѣчно будетъ имѣть для насъ интересъ, если мы только сами не теряемъ способности чувствовать и сочув- ствовать». Далѣе Майковъ объясняетъ, почему мы любуемся какшъ-ннбудь ландшафтоиъ. «Отчего мозіетъ нравиться намъ ландшафтъ~го- воритъ ОНЪ' — вовсе ле поражающій красотой линій изображаемой мѣетноети? Еакое-ннбудь плоское за- холустье, двѣ-три кривыя березки, да сѣренькія ту- чи на горизонтѣ, йапоминающежъ своими колерами цвѣтъ синяго молока, что въ нихъ такого, что мог- ло-бы приковать къ себѣ наше вниманіе, заставить насъ прочувствовать и полюбить картину? Не от- ворачиваемся-ди іш на самомъ дѣлѣ отъ этой го- лой плоскости и отъ этихъ хворыхъ березокъ? Не ворчимъ-ли мы на эти грязныя тучки по десяти разъ въ часъ? Такъ; но это-то и влечетъ насъ къ кар- тинѣ; во всѣхъ ея печальныхъ подробностяхъ чею- вѣкъ находитъ частичку самого себя— узнаетъ плос- кость, которая ему такъ надоѣла въ дѣйствиіель- ности, узнаетъ березки, которыя всегда ігазалнсь жалкими усиліями бѣдной, но, все-таки, заботли- вой природы— скрасить безотрадную гладь поляны; узнаетъ долсдевыя тучки, отъ которыхъ онъ куталъ обвѣянное вѣтромъ лицо свое въ высокій воротникъ пальто, когда возвращался изъ департамента на да- чу — и эта странная встрѣча съ самимъ собою про- ливаетъ для него неизъяснимую прелесть на какой- нибудь ландшафтъ петеріургскаго худозкника, по- тому что онъ не можѳтъ не люоить самого себя, не интересоваться и не любоваться собою, какъ-бы онъ ни былъ плохъ для другихъ... Ужь такъ онъ устроенъ, что всюду онъ себя отыщетъ и обрадует- ся находкѣ и полюбитъ ее. Положимъ даже, что на ландшафтѣ изображена не наша блѣДная сѣверная природа, а какія-нибудь окрестности Неаполя. Пусть посмогритъ на нихъ пѳтербургскій автохтонъ, кото- рый никогда не видалъ природы роскошнѣе парго- ловской: что-жь? это не помѣшаетъ ему симпатизи- ровать и синему небу, и кремнистымъ холмамъ, ко- торые одѣты ползу чимъ плющеиъ и цѣшшмъ вино- градомъ съ баснословно - огромными кистями голу- бых'ъ и лиловыхъ ягодъ, покрытыхъ матовою вла- гой — и темноколіему лѣнтяю, валяющемуся на солн- цѣ въ ожиданіи карлина, который удастся вымоз- жить ему у англичанина, когда этотъ прямолиней- ный и никогда не улыбающійся туристъ проіідетъ мимо его въ сопровожденіи плута чичероне, съ цѣлью помучить нѣсколько звивыхъ тварей въ Собачьемъ гротѣ. Разумѣется, для этого надобно ииѣть нѣсколь- ЕО искоръ воображенія; но дѣло въ томъ, что вооб- раженіе явится къ услугамъ нашего автохтона не для чего иного, какъ для того, чтобы перенести подъ неаполитанское небо собственную его особу, чтоіы самого его позкарить на сорока градусахъ тепла, чтобы нонѣжить его языкъ, привыкшій къ впечат- лѣніямъ товара милютийыхъ лавокъ, невыразимо- нѣжнымъ и гастроножически-сложнымъ вкусомъ юж- наго винограда. Иначе — что ему въкартинѣ неапо- литанской природы? Легкость и незамѣтная пра- вильность лииій не объяснаютъ вопроса; остается неразгаданною прелесть густой синевы неба, рос- кошной растительности, изиѣэкенности людей и зки- вотныхъ, развивающихся подъ вліяніемъ мѣстиости. Пожалуй, моэкно дать другой видъ объясненію, но сущность его останется все та-жв. Можно сказать, что мы, вообще, симпатизируемъ природѣ, хотя-оы она и не напоминала намъ чѳловѣка. Такъ, на- иримѣръ, дѣвствѳнный лѣсъ, незнакомый съ топо- ромъ, непроходимая пустыня, въ которую нико- гда не пускался ни одинъ отвазіщый искатель при- влюченій, зкерло вулкана, отъ котораго удаля- лись .люди — развѣ изображеиія такихъ предметовъ не могутъ произвести впечатлѣнія на душу зри- теля? Конечно, могутъ; но всмотритесь внима- тельнѣе, и рѣшите, даютъ-ли и они возмоліность человѣку уйти отъ самого себя, нлѣниться чѣмъ- нибудь такимъ, въ чѳмъ нѣтъ ничего ему родствѳн- наго, соприсущаго? Нѣтъ, мы всюду сами съ собою; ибо, вмѣстѣ съ природой, мы составлаемъ одно цѣдое, гармоническое произведеніе одной животвор- ной силы; какъ часть этого цѣлаго, имѣющая свой частный организмъ, мы можемъ забывать о своемъ съ нимъ единствѣ, моліемъ не замѣчать его, увле- каясь тяготѣніемъ собетвеннаго частнаго (индиви- дуальнаго) содержанія, но не можемъ не чувство- вать его непосредственно, безсозиательио. Пусть казк- дый изъ читателей повѣритъ эти слова собствен- ными впечатлѣнія ми. Кто можѳтъ анализировать свои ощущенія — • разумѣется, не во время самаго образованія ихъ въ душѣ, а съ номощію воспоми- нанія и разиышленія — тотъ, навЬрное, согласится съ нами, что природа производитъ на насъ разомъ два впечатлѣнія— и пріятное, и горькое, и что ис- точникъ этой двойственности заключается въ на- шемъ родствѣ, или, лучше сказать, въ существѳн- номъ толідествѣ съ нею. Предаваясь простому, не-