b000000898

443 СОІ-ОКѢ ЛѢТЪ РУССКОЙ КРЙТЙКЙ. 444 ритъ о нихъ. Вы позволяете чѳловѣку дѣіать все, что ему угодно, быть всѣмъ, чѣмъ онъ хочетъ, вы охотно прощаете ему и безуміе, и низость, и раз- вратъ: но, каісъ пошлину за право торговли, тре- буете отъ неі'0 моральныхъ сентенцій о томъ, какъ долженъ человѣкъ думать и дѣйствовать, и какъ онъ въ самоиъ дѣлѣ и не думаетъ, и не дѣйству- етъ... И за то, ваше инквизиторское ауто-да-фе го- тово для всякаго, кто нмѣвтъ благородную привыч- ку емотрѣть дѣйетвительноети прямо въ глаза, не опуская своихъ глазъ,' называть вещи настоящими ихъ именами и показывать другимъ себя не въ баль- номъ косиомѣ, не въ мундирѣ, а въ халатѣ, въ своей комнатѣ, въ уединенной бесѣдѣ съ самимъ собою, въ домашнемъ разсчетѣ съ своею совѣстію... И вы правы; покажитесь передъ людьми хоть разъ въ своемъ позорномъ неглиже, въ своихъ засаленныхъ ночныхъ колпакахъ, въ своихъ оборванныхъ хала- тахъ, люди съ отвращеніемъ отвернутся отъ васъ и общество отвергнетъ васъ изъ себя. Но этому чело- вѣку нечего бояться: въ немъ есть тайное сознаніе, что онъ не то, чѣмъ самому еебѣ кажется и что онъ есть только въ настоящую минуту. Да, въ этомъ человѣкѣ есть сила духа и могущество воли, которыхъ въ васъ нѣтъ; въ самыхъ порокахъ его проблескиваетъ что-то велико."', какъ молнія въ чер- ныхъ тучахъ, и онъ прекрасенъ, поіонъ поззіи даже и въ тѣ минуты, когда человѣческоѳ чувство возстаетъ на него... Ежу другое назначеніѳ, другой путь, чѣмъ вамъ. Его страсти — бури, очищающія сферу духа; его ваблужденія, какъ ни странны они — острыя болѣзни вь молодомъ тѣлѣ, укрѣпляющія его на долгую и здоровую жизнь. Это лихорадки и го- рячки, а не подагра, не ревматизмъ и геморой, ко- торыми вы, бѣдные, такъ безпжодно страдаете... Пусть онъ клевещетъ на вѣчныѳ законы разума, по- ставляя высшее счастіе въ насыщенной гордости; пусть онъ клевещетъ на человѣческую природу, ви- дя въ ней одинъ эгоизмъ; пусть клевещетъ на са- мого себя, принимая моменты своего духа за его полное развитіе и смѣшивая юность съ возмужа- лостью — пусть!.. Настанетъ торжественная минута, и противорѣчіе разрѣшится, борьба кончится, и раз- розненные звуки души сольются въ одинъ гармони- ческій аккордъ'»... Во всемъ Біомъ, если хотите, много романтическаго и даже' риторическаго. Типъ Печорина былъ-разо- бранъ впослѣдствіи на иныхъ основаніяхъ, болѣере- альныхъ и объектнвныхъ, и въ глазахъ публики всталъ на одну доску съ Обломовымъ. Но вы не за- будьте, что, когда Вѣлннскій впервые разбиралъ Пе- чорина, этихъ новыхъ и реальныхъ основаній еще не существовало; повсюду господствовала одна только рутинная, пошлая мораль. Въ это время сочувствен- ное отношеніе ко всему, выходящему такъ или иначе изъ предѣловъ этой морали, было въ высшей степени полезно въ томъ отношеніи, что подкапывалось иодъ гнилую, отжившую мораль и расшатывало ея госнод- ство. Еслнбы въ то время могъ появиться крнтикъ, который взглянулъ бы на Печорина глазами Добро- любова или Писарева, его анализъ былъ бы не по- нятъ современниками Бѣлинскаго, недоразвившимися до реальныхъ основаніі этого анализа, и нослужилъ бы только орудіемъ въ нанадкахъ на Печоріша раз- лнчныхъ святошъ и лицемѣровъ того времени. Замѣ- чателенъ въ этомъ отношеніи тотъ фактъ, что прежде- временные проблески идей будущаго вѣка бываютъ обыкновенно въ тоі-же мѣрѣ вредны для прогресса, какъ и упорство старыхъ идей. Пока передовая мысль вѣка не совершила своего дѣла, нападки на нее, хо- тя бы и съ точки зрѣнія будущихъ и самыхъ зрѣлыхъ ноколѣній, каждый разъ ставятъ нолемизатора въ лагерь обскурантовъ, и дѣлаютъ его ревностнымъ ихъ помощникомъ. Мы уже видѣлп одинъ разитель- ный примѣръ подобнаго явленія: такъ Падеждинъ, со своими идеями сороковыхъ годовъ, въ концѣ двад- цатыхъ годовъ сдѣлался было союзникомъ привер- женцевъ ложно-классическихъ тенденцій. Впімдо.ііженіи 1841 и 42 годовъ, Вѣлинскій ші- салъ свои статьи все еще нодъ преобладающимъ влія- ніемъ московскихъ теорій, хотя и значительно поко- лебленныхъ уже новымъ движеніеиъ его мысли. Такъ, онъ отрѣшается мало-по-малу отъ своего французо-"' ѣдства и начинаетъ ставить французскую литературу рядомъ съ нѣмецкою, какъ ея антитезъ, имѣющій свое значеніе. «Для нѣмца, — говоритъ онъ, — наука и искусство — сами себѣ цѣль и высшая жизнь, абсолютное бытіе. для француза, наука и искусство — средства для об-' щественнаго развитія, для отрѣшенія личности че- ловѣческой отъ тяготящихъ и унижающихъ ее оковъ преданія, моментальнаго опредѣленія ивременныхъ (а не вѣчныхъ) общественныхъ отношеній. Вотъ причина, почему литература французская имѣетъ такое огромное вліяніе на всѣ образованные наро- ды; вотъ почему ея летучія произведенія, пользуются такою всеобщностью, такою извѣстностью; вотъ по- чему они такъ и недолговѣчньі, такъ эфемерны»... Въ Англіи онъ видитъ нримиреніе этихъ двухъ крайностей. Въ то-же время вЪ рецензіи на роианъ Жорлсъ-Занда яВернаръ-Мопра" (1841 г.), Вѣлин- "свій впервые является горячимъ поклонникомъ этой писательницы, которая въ послѣдующій періодъ его жизни, сдѣлалась для него столь-же .тобииымъ по- этомъ, какими были Гете и Гофманъ въ лѣта его юности. «Это не де-Бальзакъ,— восклицаетъ въ восторгѣ Бѣлинскій, — съ своими герцогами, герцогинями, графами, графинями и маркизами, которые столько- же похожи на истииныхъ, сколько самъ де-Ва'ль- закъ" похожъ на великаго писателя, или геніаль- наго человѣка. У Жоржъ-Зандъ нѣтъ ни любви, ни ненависти къ привилѳтированнымъ сословіямъ, нѣтъ ни біагоговѣнія, ни презрѣнія къ низшимъ слоямъ общества; для нея не существуютъ ни аристократы, ни плебеи; для нея существуетъ только человѣкъ, и она находитъ человѣка во всѣхъ сословіяхъ, во всѣхъ слояхъ оощества, лю'итъ его, сострадаетъ ему, гор- дится имъ и плачетъ о немъ. Но женщина и ея отношенія къ обществу, столь мало оправдываемыя разумомъ, столь много основывающіяся на преданіи, предразсудкахъ, эгоизмѣ мужчинъ— эта женщина на- иболѣе вдохновляетъ поэтическую фантазію Жоржъ- Зандъ и возвышаетъ до паеоса благородную энер- гію ея негодованія къ легитимированной насиіііемъ невѣжества, ея живую симпатію къ угнетенной пред- разсудками истинѣ. Жоржъ-Зандъ есть адвокатъ яіенщины, какъ Шиілеръ. былъ адвокатъ человѣ- чества. Мудрено-ли послѣ этого, что г-жа Дюдеванъ ославлена с.йпою чернью, дикою, невѣжественною толпой, какъ писательница безнравственная! Ето открываетъ людялъ новыя истины, тому люди не дадутъ спокойно кончить вѣка; за то, когда све- дутъ въ раннюю могилу, то непремѣнно воздвиг- нуть великоіѣпный памятникъ, и какъ на свято- татца будутъ смотрѣть на того, кто-бы дерзнулъ ска- зать хоть одно олово противъ предмета ихъ преж- ней оетервенѣлой ненависти... Вѣдь и Шиллеръ, при жизни своей, слылъ писателемъ бѳзнравствен- йымъ н развратнымъ»... Какая очевидная разница и въ идеяхъ, и въ сим- патіяхъ, и въ тонѣ между Бѣлішскииъ 1839 года и