b000000898

441 СОРОКЪ ЛѢТЪ РУССКОЙ КРИТИКИ. 442 правдою жизни— эхимъ уже самымъ есть искусство по- лезное; если ставить искусство, воспроизводящее дѣй- ствительность, выше искусства вымысла, отрѣшенна- го отъ жизни, то во имя чего-же другаго, какъ не вЬ имя насущной, жизненной полезности подобнаго искус- ства? Мы увидимъ вскорѣ, что Бѣлинскій не замед- лилъ придти къ подобному выводу. Въ томъ-же 1840 году была помѣщена въ „Оте- чественныхъЗапискахъ" статья Бѣлинскагоо яГероѣ нашего времени* Лермонтова. Статья эта замѣчатель- на прежде всего тѣмъ, что Вѣлинскій рѣшился, нако- нецъ, заговорить о Лермонтовѣ, не пугаясь его субъ- ективности; это былъ въ своемъ родѣ прогрессъ для него и большой шагъ отъ московскихъ теорій. Съ дру- гой стороны, статья замѣчательна тѣмъ, что она по- свящаетъ васъ въ ту внутреннюю борьбу, которую на- чалъ переживать Бѣлйнскій съ своего пріѣзда въ Петербургъ. Анализъ знаменитаго романа Лермонтова, проведенный въ статьѣ, отличается именно тѣмъ, что это не историческій анатзъ, не общественно-физіоло- гическій, не эстетическій, наконецъ, а чисто-субъек- тивный, отражающій внутренній міръ критика. Остав- 'ляя въ сторонѣ вліяніе Байрона на Лермонтова и об- щественную среду, создавшую Печорина, и къ кото- рой онъ исключительно принадлежитъ, Вѣлинскій приравииваетъ героя романа Лермонтова къ своему вѣку вообще и къ самому себѣ въ частности; онъ ви- дитъ въ неиъ олицетвореніе того духа сомнѣній и рефлексій, который терзалъ въ это время всѣхъ мы- слящихъ современниковъ Вѣлинскаго, въ томъ числѣ и его. «Духъ его созрѣіъ дія новыхъ чувствъ и думъ— говорить БѢлянсеШ о Печоринѣ, подразумѣвая въ этнхъ словахъ свой вѣкъ и самого себя — сердце требуехъ новой привязанности: дѣйствителъпость — • воіъ сущность и характеръ всего этого новаго. Онъ готовь для него; но судьба еще не даетъ ему но- выхъ опытовъ, и презирая старые, онъ, все-таки, по нимъ-же судить о лшзни. Отсюда это безвѣріѳ въ дѣйствительность чувства и мысли, это охіажденіо къ жизни, въ которой ему видится то оптичѳскій обманъ, то безсмысденное мельканіѳ китайскихъ тѣ- нѳй. Это— переходное состояніе духа, въ которомь для человѣка все старое разрушено, а новаго еще нѣтъ, и въ которомь человѣкъ есть только возмож- ность чего-то дѣйствитеіьнаго въ будущемъ, ж со- вершенный призракъ въ настоящемъ. Тутъ вознж- каеть въ немъ то, что на простомь языкѣ назы- вается и «хандрой», и «ипохондріей», и «мнитель- ностью»,- и «соынѣньежъ», и другими словами, да- леко не выражающими сущности явіенія, и что на языкѣ фялософскомъ называетси рефлекегей. Мы не будемъ объяснять ни этимологическаго, ни фило- софскаго значенія этого слова, а скажемъ коротко, что въ состояніи рефлейсіи человѣкъ распадается на два человѣка, изъ которыхъ одннъ живетъ, а другой наблюдаетъ за нимъ и судитъ о нежь. Тутъ нѣтъ полноты ни въ какомъ чувствѣ, ни въ какой мысли, ни въ какомъ дѣйствіи: какъ только заро- дится въ человѣкѣ чувство, , нажѣреніе, дѣйствіе, тотчасъ какой-то скрытый въ немъ сажомъ врагъ уже подсматриваѳтъ зародыпіъ, анализируетъ его, изслѣдуѳтъ, вѣрна-ли, истинна-іи эта мысль, дѣй- ствительно-ли чувство, законно-ли намѣреніе, и ка- кая ихъ цѣль, и къ чѳжу они ведутъ— и благоухан- ный цвѣтъ чувства блекнѳтъ, не распустившись, мысль дробится въ безконѳчность, какъ солнечный лучъ въ граненомъ хрусталѣ, рука, подъятая для дѣйствія, какъ внезапно окаменѣлая, останавливает- ся на взмахѣ, и не ударяѳть... Ужасное состояніе! Даже въ объятіяхъ любви, среди блаженнѣйшаго упоенія и полноты жизни, возстаетъ этотъ враждеб- ный внутренній голосъ, чтобы заставить человѣка думіать въ такое время, когда не дулаетъ никто, и вырвавъ изъ его рукъ очаровательный образъ, замѣ- нить его отвратительнымъ скелетомъ. «Но это состояніе сколько ужасно, столь-же и необходимо. Это одинъ изъ величайшихъ момен- товъ духа. Полнота лсизни въ чувствѣ, но чувство не есть еще иослѣдняя ступень духа, дальше которой онъ не можетъ развиваться. При одномъ чувствѣ, человѣкъ есть рабъ собственныхъ ощущеній, какъ животное есть рабъ собственнаго инстинкта. До- стоинство безсмѳртнаго духа чѳловѣческаго заклю- чается въ его разумности, а послѣдній, высшій актъ разумности есть — мысль. Въ мысли — независимость и свобода челопѣка отъ собственныхъ страстей и темныхъ ощущеній. Когда человѣкъ поднимаеть въ гнѣвѣ руку на врага своего — онъ слѣдуетъ чувству, его одушевляющему; но только разумная мысль о своемъ человѣчѳскомъ достоинствѣ и о своемъ че- ловѣческомъ братствѣ со врагомъ можетъ удержать порывъ гнѣва и обезоружить поднятую для убійства руку. Но переходъ изъ непосредственности въ ра- зумное сознаніе необходимо совершается черезъ рефлевсію, болѣе или менѣе болѣзненную, сжотря по свойству индивидуужа. Если человѣкъ чувствуетъ, хоть сколько нибудь свое родство съ человѣчествомъ и хоть сколько нибудь сознаетъ себя духомъ въ ду- хѣ— онъ не можетъ быть чулідъ рефлексій. Исклю- ченія остаются только или за натурами чисто-прак- тическими, или за людьми мелкими и ничтожными, которые чужды интересовъ духа и которыхъ жизнь — апатическая дремота, И нашъ вѣкъ есть по пре- имуществу вѣкъ рефлексій, почему отъ нея не осво- бождены ни тѣ жирныя и счастливыя натуры, ко- торыя съ глубокостью соединяютъ тихость и невоз- мущаемое спокойствіѳ, ни сажыя практическія на- туры, если онѣ не лишены глубокости»... Эта характеристика вѣка живо напоминаетъ намъ подобныя-же^ характеристики, которыми начинаются статьи Герцена „Диллетанты-романтики" и ,По по- воду "одной драмы". Въ разбираемой нами статьѣ Вѣ- линскаго можно найти и другое сходство съ рефлек- тивными статьями Герцена; именно, въ статьѣ Вѣлин- скаго вы видите такое-же ироническое отношеніе къ установленнымъ нравиламъ ходячей, рутинной морали, какое мы видимъ въ ,Капризахъ и раздумьяхъ"... Подобное отношеніе представляется однимъ изъ неиз- мѣниыхъ симнтомовъ, сопровождавшихъ рефлектив- ный періодъ 40-хъ годовъ. Образцомъ ироніи, съ ко- торой Вѣлинскій обращается къ ношлышъ морали- стамъ, могутъ служить слѣдующія строки, встрѣчае- мыя нами въ статьѣ (см. С. В., т. Ш, стр. 601): «Какой странный человѣкъ этотъ Печоринъ! По- тому что его безпокойныи духъ требуетъ движенія, дѣятельность ищетъ пищи, сердце лиждетъ инте- ресовъ жизни, потому должна страдать бѣдная дѣ- вушка! Эгоистъ, злодѣй, извергъ, безнравственный человѣкъ!»... хорожъ закричать, можетъ быть, стро- гіе жоралисты. Ваша правда, господа: но вы то изъ чего хлопочете, за что сердитесь? Право, намъ ка- жется, вы пришли не въ свое мѣсто, сѣли за столъ, за которыжъ важъ не поставлено прибора... Не под- ходите слишкомъ близко къ этому человѣку, не на- падайте на него съ такою запальчивою храбростью: онъ на васъ взглянетъ, улыбнется, и вы будете осуждены, и на смущенныхъ лицахъ вашихъ всѣ прочтутъ судъ вашъ. Вы предаете его анаѳемѣ не за пороки — въ васъ ихъ больше, и въ васъ они чернѣе и позорнѣе — но за ту смѣлую свободу, за ту жолчную откровенность, съ которою онъ гово-