b000000898

433 СОРОКЪ ІѢТЪ РУССКОЙ КРИТИКИ, 434 добной пропаганды было то, что „Московскій Наблю- датель" подъ новой редакціей, пошелъ еще хуже, чѣмъ прежде, подписчиковъ сдѣладось еще менѣе, и въ, 1839 году, едва дойдя до 5-й книжки, онъ дол- женъ былъ прекратить свое существованіе... И мож- но-ли обвинять публику, что она предпочитала столь глубоко-философскому журналу — „Библіотеку для Чтенія", которая была въ это время въ апогеѣ своего успѣха. Какъ ни была безосновательна, иногда и прямо недобросовѣстна н пристрастна критика этого журнала, какъ ни была поверхностна и парадоксаль- на ученость его, какъ ни плоско и бѣдно было остро- уміе его, но, все-таки, это былъ единственный хоть сколько-нибудь живой журналъ въ то время... Под- смѣиваясь надъ философскою ученостью и туманнымъ языкомъ московскихъ писателей, журналъ этотъ лег- кимъ, популярнымъ языкоіъ сообщалъ своимъ чита- телямъ всѣ новости и важныя открытія по части естествознанія и другихъ наукъ, и въ то время, какъ „Іосковскій Наблюдатель" , разражаясь грозными фи- липпиками противъ французской литературы, угощалъ публику повѣстями Гофмана, преклоняясь передъ его геніемъ, „Вибдіотека для Чтенія" переводила Бальза- ка, Жоржъ- Зандъ, Гюго, а впосдѣдствш знакомила русскую публику съ произведеніями англійской лите- ратуры — Диккенсомъ и Теккереемъ. И мы убѣждены, что знакомство публики со всѣш этими писателями было неизмѣримо важнѣе и цѣннѣе въ ходѣ рй-звитія нашего общества, чѣмъ всѣ выдержки изъ Ретшера, стихотворенія Клюшникова или повѣсти Кудрявце- ва. За одно это можно простить „Библіотекѣ для Чтенія" многіе ея грѣхи. Вся эта исторія съ „Московскииъ Наблюдателемъ" тѣмъ болѣе характеристична, что нодобныя ей исто- ріп не разъ повторялись въ нашей литературѣ и каж- дый разъ оканчивались такими же фіаско. Мы до та- кой степени еще люди средневѣковые, для насъ такъ еще непривычны сферы науки или философіп, что стоитъ только углубиться намъ въ какую бы то ни было спеціальную область, хотя бы даже и естество- знанія, и мы тотчасъ же готовы закупориться въ этой области отъ всего міра; мы теряемъ всякую связь ме- жду различными элементами жизни и' начинаемъ ду- мать, что единственное спасеніе людей и всего міра зависи'тъ отъ того, чтобы всѣ только и дѣлали, что проникались нашею снеціальностью и ни о чемъ больше не заботились. Вмѣстѣ съ этимъ мы испол- няемся гордаго высокомѣрія средневѣковыхъ адеп- товъ и съ ирезрѣніемъ начинаемъ смотрѣть на все, что не иринадлежитъ къ узкой сферѣ нашей спеціально- сти... Мы совершенно забываемъ, что какъниважеиъ въ области науки вопросъ о лабиринтахъ уха, но ча- сто какой-нибудь романъ, даже не изъ первостепен- ныхъ, можетъ оказывать гораздо болѣе непосредствен- ное, сильное, вліятельное дѣйствіе на настроите об- щества, на развитіе его сознанія и на ходъ его поли- тической жизни, чѣмъ брошурка о какихъ-нибудь ин- фузоріяхъ на рыбѣ, въ своемъ родѣ очень можетъ быть и почтенная. Въ нашемъ гордомъ увлеченіи мы готовы остановить весь ходъ развитія общественной мысли и обществениыхъ интересовъ, потому что все это кажется намъ иоверхностнымъ, ничтожнымъ, ире- исполненнымъ беллетристической легкости и лицемѣр- иаго либерализма сравнительно съ важностью и глу- бокомысліемъ таинствъ нашей науки. Мы забываемъ при этомъ, что самыя таинства науки не ина- че могутъ быть проведены въ общество, какъ въ нопулярномъ, общедоступномъ изложеніи, и что чѣмъ ,въ болѣе беллетристическомъ видѣ передается истина, хотя бы и самая глубокая, тѣмъ скорѣе она можетъ быть распространена и усвоена. И кончается эта ис- торія всегда тѣмъ, что коварная публика становится спиной къ глубокомысленнымъ сиеціалистамъ и бро- сается на то, что ей легко доступно, что соотвѣтству- етъ степени ея развитія, что отвѣчаетъ на ея вопросы, удовлетворяетъ ея интересамъ, оставляя въ то же время глубокомысленныхъ спеціалистовъ или оплаки- вать свое увлеченіе, или кипѣть негодованіш& на мнимое развращеніе и измельчаніе общества... Печально отразилось на личности Вѣлинскаго по- добное увлеченіе., Матеріальное положеніе его, по пре- кращеніи яМосковскаго Наблюдателя", сдѣлалось снова отчаянно. „При такихъ неблагонріятныхъ об- стоятельствахъ — говоритъ И. Панаевъ — Бѣлинскій задолжалъ въ лавочку. Въ долгъ ему не хотѣли ни- чего отпускать. Обѣдъ его, при которомъ я не разъ присутствовалъ, былъ и безъ того неприхотливъ: онъ состоялъ изъ дурно-свареннаго супа, который Бѣлин- скій густо иосыпалъ перцемъ, и куска говядины изъ этого супа..." Нравственное же состояніе Вѣлинскаго было еще хуже. Вмѣсто ожидаемаго примиренія, онъ обрелъ окончательный разладъ и съ самимъ собою, и съ окру- жающимъ его міромъ. Послѣднее время иребыванія своего въ Москвѣ онъ постоянно былъ въ раздражен- номъ и взволнованномъ состояніи духа. — Нѣтъ, сказалъ онъ однажды Панаеву: — мнѣ, во что бы то ни стало, надобно вонъ изъ Москвы... Мнѣ эта жизнь надоѣла и Москва опротивѣла шнѣ... Въ то же время со всѣхъ сторонъ онъ слышалъ воз- раженія и порицанія относительно направленія его критическихъ статей. Незадолго затѣмъ онъ разошел- ся съ Герценомъ и всѣмъ кружкомъ его, и надо ду- мать, что изъ многихъ устъ онъ слышалъ одни и тѣ же упреки. Это видно изъ намековъ и тона его же собственныхъ нижеприводимнхъ словъ. Дѣло дошло впослѣдствіи даже до личнаго оскорбленія, до того, что когда Бѣлинскому, въ бытность его уже въ Пе- тербургѣ, былъ нредставленъ какой-то артиллерійскій офицеръ, послѣдній, узнавъ, что передъ нимъ авторъ яІіородинскоі годовщины", не хотѣлъ подать ему сво- ей руки. Вотъ что разсказываетъ Панаевъ относительно того, какъ относился Вѣлішскій въ послѣдаіе дни своего иребыванія въ Москвѣ къ своимъ убѣжденіяшъ и воз- раженіямъ противъ нихъ: «Черезъ нѣсколько дней поедѣ моего возвращенія изъ Москвы, Вѣіинекій принеоъ мнѣ прочесть свою рѳцензііо на книгу Ѳ. Глинки «Бородинская годов- щина», которую онъ отослаіъ для напечатанія въ «Отечественныя Записки». — Послушайте-ка, сказаіъ онъ мнѣ: — кажется, мнѣ еще до сихъ поръ не удавалось ничего написать такъ горячо и такъ рѣшительно высказать наши убѣж- дѳыія. Я читалъ эту статейку Мишелю (Б Якунину ^