b000000898

431 СОРОКЪ ЛѢТЪ РУССКОЙ КРИТИКИ. 432 раздвоило. Но можешь сказать имъ только аргу- менты, бевъ яда пасмѣшки — это только ожесточаетъ, а онж люди хорошіе и я оъ ними ссориться не хочу». Но если чеіовѣкъ, и по своему характеру, и но сво- ему изолированному подоженііо въ жизни, бодѣе на- клонный къ отвлеченныиъ, фидософскимъ занятіямъ, все-таки, тяготился сухостью ихъ и чувствовалъ та- кіе-же порывы къ жизни, съ какими въ средніе вѣка тщетно боролись различные отшельники и монахи, то можно себѣ представить, что долженъ былъ чувство- вать Вѣлннскй, который былъ поставленъ, по своему положенію, прямо лидомъ къ лицу передъ обществомъ, для котораго общественное сочрствіе было важно не только въ нравственномъ отношенін, но и въ чисто матеріадьномъ, такъ-какъ только это сочувствіе и могло дѣлать жизнь его хоть сколько -нибудь обезне- ченноіо. Человѣкъ, обезпечешый въ своей жизни по- мимо труда, можетъ выдумать какую угодно дикую теорію, и спокойно запереться съ нею отъ всего міра, бросивши на людей, еъ высоты своего велпчія, улыб- ку гордаго презрѣнія; но совершенно въ иномъ поло- женіи находится бѣдный труженикъ, видящій все свое призваніе въ живой публщистжѣ, т.-е. въ пря- момъ вшѣшагельствѣ въ вопросы жизни; если онъ хо- четъ, чтобы его слушали, онъ долженъ страстно от- зываться на всѣ общественные интересы; да и этого еще мало: онъ долженъ иредугадывагь тѣ обществен- ныя инстинктивныя стремленія, которыя вырабаты- ваетъ жизнь, доводить ихъ до всеобщато опредѣлен- наго сознанія и указывать по возможности пути къ ихъ осуществленію. Еели-же, віѣсто того, чтобы жить со свонмъ обществомъ и быть впереди его, онъ за- прется отъ міра въ тѣсный кружокъ, выработаетъ въ этомъ кружкѣ какую-нибудь узенькую теорійку и вы- ступитъ съ нею совершенно, можетъ быть, въ раз- рѣзъ съ общественными синпатіями и антипатіящи, то нѣтъ ничего мудренаго, если проповѣдникъ встрѣ- титъ всеобщее несочувствіе, насмѣшки, порицанія и, въ концѣ-концовъ, пропаганда его останется безъ слушателей, гласоиъ вопіющахо въ пустынѣ. Правда, что во время яМосковскаго Наблюдателя" наше общество было въ такой степени еще не разви- то, что не чувствовало еще почти никакой потребно- сти въ публицистахъ въ истинномъ значеніи этого слова, т.-е. въ смыслѣ современныхъ западныхъ пуб- лицистовъ; оно не сознавало еще вполнѣ ясно и опре- дѣлепно всей тягости своего положѳнія, но, тѣжъ не ленѣе, все-таки, инстинктивно чувствовало ле- жащій на нежъ гнетъ: оно скучало, оно было недо- вольно жизнію, оно страдало. Чѣкъ-же, какъ не этижъ вы объясните, что оно съ жадностью набрасыва- лось на всякое поэтическое произведете, исполнен- ное грусти, тоски, озлобленія, или смѣху надъ окру- жающею дѣйствиі-ельностью. Не дарожъ это общество холодно встрѣтило всѣ произведенія Пушкина посдѣд- няго періода, и въ то-же вреия съ жадностью зачи- тывалось Лермонтовыжъ, въ которожъ воскресъ пе- редъ нимъ Пушкинъ лрежняго времеш, только еще болѣе грустный, разочарованный, негодуюпцй. Не да- рожъ это общество съ восторгожъ встрѣтило надры- вающіася отъ грусти еиѣхъ Гоголя. Теперь подумай- те, какой критикъ могъ быть самыиъ любимымъ и симпатичнымъ? Очевидно, такой, который еслибы не былъ въ состояніи разъяснить обществу вполнѣ до сшііыхъ основныхъ причинъ его -недовольство живнію и его пристрастіе къ отрицательной поэзіи, то, все- таки, на сколько возможно, постарался бы это сдѣ- дать; наконецъ, публика была бы довольна и тѣмъ, еслибы критикъ смѣядся бы вмѣстѣ съ Гоголемъ и нлакадъ вжѣстѣ съ Лермонтовымъ надъ окружающею дѣйствительностью, доказывая, что н смѣяться и пла- кать есть свои основательныя причины... Номогло-ли общество сочувствовать критику, который началъ про- повѣдывать обществу, что какъ ни гнусна дѣйстви- тельность, а все-таки, она разумна, потому что она есть проявденіе вѣчнаго разума, что, поэтому, мы должны мириться съ дѣйствительностью, какова бы она ни была, а всякое выраженіе недовольства жизнью, или жеданіе улучшить ее- — есть самозванное поползновеніе вносить свою маленькую личную волю въ развитіе міровоі, безусловной идеи, что, поэтому, всякій . скорбящій или негодующій поэтъ вовсе не поэтъ, мы не должны ему сочувствовать, что Пушкинъ только тогда и достигъ до высшей поэтической зрѣ- лости, когда отрѣшился отъ лирической субъективно- сти, что Гоголь не потому нажъ нравится, что выво- дитъ на всеобщее иосмѣшище пошлость жизни, а по- тому, что онъ художественно объективенъ и прими- ряетъ насъ съ отрицательными сторонами жизни, возводя ихъ въ перлъ созданія... Довольно сказать, что впродолженіе всего сотрудничества Вѣлинскаго въ яМосковскомъ Наблюдателѣ* о Іермонтовѣ не было сказано почти ни слова. И знаете почему? По- тому, что Лермонтовъ, съ своижъ дежоническимъ и байроническимъ направленіемъ, никакъ не покорялся воззрѣнію друзей, и Бѣлинскаго, по свидѣтельству Панаева, ужасно это мучило... ,Онъ видѣдъ — гово- ритъ Панаевъ — что начинающій поэтъ обнаружи- ваетъ громадныя поэтическія силы; каждое новое его стихотвореніе въ ^Отеч. Записк." приводило Вѣлин- скаго въ экстазъ, а между тѣмъ, въ этихъ стихотво- реніяхъ пргширетя не было и тѣни! Лермонтова оправдывали, впрочемъ, тѣмъ, что онъ молодъ, что онъ только что начипаетъ, нѣсколько успокоивались тѣмъ, что онъ владѣетъ всѣми данными для' того, чтобы сдѣдаться современеиъ полныжъ, великимъ ху- дожникомъ и достигнуть вѣнца творчества — художе- ственнаго спокойствія и объективности..." Нѣтъ ни- чего мудренаго послѣ всего этого, что какъ ни низко стояло общество наше въ своемъ общественномъ раз- витіи, но оно, все-таки, въ массѣ имѣдо на столько живое чутье, что отвернулось отъ проповѣдниковъ, подобныхъ врачу, который, вмѣсто всякаго враче- ванья или хотя бы теплаго слова участія, вздумалъ бы совѣтовать больноку помириться съ своею бо- дѣзнью, тзкъ-какъ болѣзнь его въ общемъ ходѣ жиз- ни есть своего рода органическіі ироцессъ, прерывать который мы не имѣемъ никакого права, потому что ироцессъ этотъ есть частичка общей работы мудрой природы, и что еще Богъ знаетъ: если, отрѣшась отъ субъективной точки зрѣнія, мы станемъ на объектив- но-ировую, то, быть можетъ, болѣзнь покажется намъ здоровьешъ, а здоровье болѣзнью и пр. Ндодоиъ по-