b000000898

.415 СОРОКЪ ЛЬТЪ РУССКОЙ КРИТИКИ. 41® чѣмъ толпа не увлекается такъ глубоко Шексииромъ или Гете, какъ они, и зачѣыъ не всѣ философы по Шеллингу и Гегелю. Такое дрекраснодушіе, иряшое слѣдствіе узкой, замкнутой жизни, школы и тѣснаго кружка, могло разсѣеваться очень быстро, если чело- вѣкъ до выходѣ изъ училища долженъ былъ немедлен- но вступать въ близкое, непосредственное столкнове- гіе съ практическою жизнью. Въ такомъ случаѣ, ему оставалось что-нибудь изъ даухъ: или погибнуть, если онъ по своей натурѣ не могъ поладить съ окружаю- щею его пошлостью — такъ и погибали въ то время многія свѣжія, юдодыя силы, погибали часто въ глу- хой безвѣстности, безъ малѣйшаго участія или сожа- лѣнія — илн-же иошриться съ дѣйствнтельностью въ такомъ видѣ, какова она есть^ и махнувъ рукой на юныя мечты, ІПилдера и Гегеля, втянуться въ тину мелкой рутины... Но кромѣ этихъ двухъ, въ обоихъ случаяхъ печальныхъ исходовъ, былъ еще третіі, воз- можный, конечно, не для всѣхъ, но для весьма зна- чительнаго большинства юношей особенной среды. Это была та среда несановитаго дворянства, о которой мы говорили въ предъидущей главѣ. Это были юноши, составлявшіе въ то время большинство учащейся мо- лодежи въ университетахъ. Они были не настолько знатны, чтобы, по выходѣ изъ университета, блистать въ большомъ свѣтѣ и втянуться по уши въ свѣтскую жизнь, и не на столько бѣдны, чтобы непремѣнно за- прягаться въ служебную лямку. Многіе изъ нихъ, правда, удалялись и въ свѣтскіе, и въ служебные круги, но тѣ, въ которыхъ сильно были возбуждены умственные интересы, могли безъ всякихъ затрудне- ній избѣжать всякихъ столкновеній съ внѣшнею жизнью, и по выходѣ изъ университетовъ и училищъ оставаться все ,такими-же прекраснодушными мечта- телями, хоть до сѣдыхъ волосъ. Многіе изъ нихъ до сѣдыхъ волосъ такими и остались. Изъ этихъ-то пре- краснодушныхъ пропріетеровъ и составились въ со- роковые годы цѣлые кружки, групиировавшіеся ов- кругъ какого-либо семейства, въ какой-нибудь упои- тельной усадьбѣ или гостепріимномъ домѣ Москвы. Таковы, напримѣръ, были, по воспомипаніямъ Па- наева, семейства Аксаковыхъ, Щепкиныхъ, Майко- выхъ; такова была чистая сфера кроткой, христіан- ской семейной жизни, которою такъ восхищался Стан- кевичъ. Очень часто кружки собирались и вркругъ женщинъ, особенно иривлекавшихъ силой развитато ума или граціи — такова, напримѣръ, была Елизавета Павловна Фролова, съ которою были дружны Отанже- вичъ, Грановскій и многіе другіе замѣчательные лю- ди того времени и о которой всѣ современники отзы- ваются не иначе, какъ съ увлеченіемъ. Всѣ эти круж- ки вели жизнь совершенно замкнутую въ своей сферѣ, и надо заиѣтить, что врядъ-ли когда повторится на Руси подобпая-же жизнь до такой степени обаятель- ная, привольная, евѣтлая при всей тяжести общест- венной обстановки того времени, нсполненпая утон- ченнаго, изящнаго эпикуреизма чисто-классическаго свойства, Въ самомъ дѣлѣ, читая раз.шіння воспо- минанія и описанія жизни этихъ кружковъ, вы точно будто переноситесь въ древніі міръ, въ среду какнхъ- нибудь аѳинянъ временъ Сократа, бесѣдующихъ въ тѣни прохладныхъ портнковъ о разныхъ фидософ- скпхъ вопросахъ при дружескихъ и веселыхъ возлія- ніяхъ Вакху. Съ этимъ только и можно сравнить эти вѣчные разъѣзды то по усадьбамъ, то по загранич- ныжъ городамъ, этотъ обмѣнъ мысли и остроумія, фи- лософскихъ преній и эстетнческихъ наслажденій, то въ какомъ-нибудь сельскомъ домикѣ за шипучимъ са- моваромъ въ кругу изящныхъ женпцшъ и такихъ-же изящныхъ юношей, то на дружеской пирушкѣ или га- строномически утонченномъ обѣдѣ, на которомъ шам- панское лилось рѣкой, то въ дрезденской картинной галлереѣ, среда развалинъ Рима или въ аудиторіяхъ берлинскаго университета. Это былъ по истинѣ пиръ во время чумы. Я далекъ отъ утвержденія, чтобы ве- селіе этого нира ничѣмъ не помрачалось. Достаточно было мукъ непризнанной любви, иди хотя и признан- ной, но быстро испарившейся и утратившей свѣасесть чувства вслѣдствіе преданія ёя излишнимъ философ- скшіъ рефдексіямъ; достаточно было преждеврежепной смерти какого-либо дорогаго гостя пиршества, напри- мѣръ, Станкевича, Фроловой или ВѢ.!іннскаго, нако- нецъ, достаточно было, чтобы чума, зацѣпивши кого- ■шбо изъ пирующнхъ, неожиданно швырнула его куда- нибудь къ чорту на кулички — веселіе пирующнхъ смолкало, омрачалось на нѣкотороѳ время — но общій характеръ жизни мыслящихъ и артистическихъ круж- ковъ сороковыхъ годовъ, все-таки, былъ пиръ, пиръ и пиръ. Читатель можетъ изливать сколько угодно ироніи на эту среду и на характеръ ея жизни, на почвѣ ко- торой и развились тѣ утонченные эпикурейцы, празд- ные фразеры и щепетильные эстетики, которые были воспроизведены впослѣдствіи литературой въ тииахъ Лаврецкаго, Райскаго, Бак.іанова и проч. Мнѣ-лсе, въ качествѣ безиристрастнаго историка, приходится спокойно обсудить значеніе этой среды въ развитіи нашего общества, ея долю пользы и долю вреда, ко- торыми мы ей обязаны. Приступая къ такому обсуж- денію, прежде всего я долженъ замѣтить читателю, что, при всей его наклонности къ ироніи, онъ дол- женъ быть признателенъ этой средѣ за то, что только она и сохранила хоть какіе-либо свободные умствен- ные интересы въ разбираемый нами періодъ, и не будь ея — всякіе умственные интересы надолго изсякли-бы въ нашемъ обществѣ, и Богъ-вѣсть въ какомъ поло- женіи находились-бы мы въ настоящее время. Этою заслугой своей вышеупомянутая среда была обязана не чему иному, какъ своей обезпеченности, дававшей ей возможность жить вподнѣ изолированною ивъ своемъ родѣ независимою жизнью. Въ этомъ отношеніи фило- софско-артистическіе кружки тридцатыхъ и сороко- выхъ годовъ въ миніатюрѣ исполнили роль, подобную средневѣковымъ жонастырямъ, которые тоже при своейизолированпостимоглЕ сохранить кой-какія струи древней цивилизацін и не дали варварству оконча- те.тп> но стереть съ лица зеш всякую ея традицію. Но такая изолированность отразилась также вредно на больпшнствѣ кружвовъ тридцатыхъ и сороковыхъ го- довъ, какъ и на средневѣковыхъ монастыряхъ. По- добно тому, какъ послѣдніе, замкнутые отъ столкно- венія съ живьшъ міромъ въ отвлеченную сферу аске- тизма, исказили самое наслѣдіе, которое древніе вѣка завѣщали и«ъ, обративши его въ сухую и мертвую