b000000898

413 еорокъ лѣтъ РУССКОЙ критики. 414 ни, сдѣлали изъ тѣхъ-же оонованій совершенно иные выводи. Избавившись изъ узкой сферы индивидуа- лизма и усвоивши себѣ идею всеобщаго, міроваго, без- конечнаго развитія, иодъ снятіешъ противорѣчій они разумѣли единство и^1;еи и бытія, осуществившееся не только въ мышденіи философа, но и въ самой жизни. Поэтому, для нихъ недостаточно уже было снимать противорѣчія въ рефлектирувзщеиъ разумѣ: въ стрем- леніи вносить въ жизнь сознанную ими идею и въ са- мой жизни снимать ея противорѣчія они и видѣли именно истинный процессъ осуществленія идеи въ единствѣ бытія и ионятія. Во всякомъ случаѣ, и въ томъ, и другомъ выводахъ не было и тѣни оправданія всякихъ мерзостей во имя' разумности дѣйствительности. О второмъ родѣ нечего и говорить: иодъ истинно дѣйствительнымъ онъ пони- малъ только разумную дѣйствительность и въ форму- лѣ снятія противорѣчій объявлялъ войну всему, что не считалъ разумнымъ и совершеннымъ. Первый-же родъ выводовъ, если и велъ къ отрѣшенію отъ вся- каго активнаго отношенія къ жизни и безстрастному квіэтизму, то вовсе, опять-таки, не вслѣдствіе оправ- данія всѣхъ гадостей разумностью дѣйствительнаго, а наиротивъ того, признаніемъ всей реальной дѣйстви- тельности за міръ случайности и призрачности и отрѣ- шеніемъ человѣка отъ этого иіра въ отвлеченную сфе- ру діалѳктики. Въ этомъ отношеніи гегелевская фи- лософія тѣсно сходіглись съ средневѣковыкъ аскетиз- момъ, который точно также считалъ. все относящееся къ внѣшней, окружающей насъ жизни — суетой и по- лагалъ, что истинная сфера жизни есть одна только сфера духовная, религіозио-созерцательная. Но для того, чтобы признать такое ученіе аскети- ческаго отрѣшѳшя отъ жизни, для того, чтобы увѣ- ровать въ него и увлечься имъ, нужно стоять на та- кой степени развитія, чтобы подобное ученіе было со- вершенно, что называется, по головѣ, да и этого еще мало: развѣ мы не ввдимъ множества людей, стоя- щихъ на очень низкой степени развитія, но которые, тѣмъ не менѣе, являются людьми вполнѣ живыми, го- товыми откликаться такъ или иначе на всякій во- просъ жизни и которые никогда не иредпочтутъ актив- ному вмѣшательству въ дѣла жизни олимпійски-без- страстное, сухое, аскетическое созерцаніе ея или уда- леніе отъ нея въ безвоздушное пространство какихъ- либо отвлеченныхъ умствованій. Для того, чтобы всту- пить на путь какого-бы то ни было аскетизма, необ- ходимы особенныя условія жизни, предрасполагающія къ такому направленію мысли. Іакимъ образомъ, не въ одной философіи Гегеля должны мы искать источ- ника заблужденій, развившихся въ кружкѣ Станке- вича. Боспринятіе этой философіи въ томъ или дру- гомъ видѣ прежде всего зависѣло отъ степени умствен- наго развитія, на которой стоялъ кружокъ, но въ то-же время и отъ вліяній условій жизни, съ одной стороны общественныхъ, а съ другой — и частныхъ большинства членовъ кружка. И если мы обратимъ вниманіе на все это, мы увидимъ, что какою-бы фи- лософскою системой ни увлекся Вѣлинскій со своими друзьями, во всякомъ случаѣ, они не замедлили-бы придти къ вьшодамъ въ духѣ того-же квіэтизма и от- йлеченной созерцательности. Прежде всего надо обратить вниманіе на то, что кружокъ, по своему развитію, стоялъ на степени са- маго узкаго индивидуализма. Хотя члены его и много толковали о цивилизаціи самостоятельной и подража- тельной, всѣ эти, повидимому, широкія идеи иримѣня- лись не иначе, какъ къ вопросу о развитіи отдѣльной личности въ томъ или другомъ духѣ. Въ саморазви- тіи или взаимномъ развитіи между членами кружка замыкались всѣ умственные интересы друзей. Еъ тому же и саморазвитіе это принималось въ тѣсномъ смы- слѣ развитія изящно-эстетическаго и отвлеченно-фи- лософскаго. И это обусловливалось не одною только узостью умствѳннаго кругозора: самая жизнь вела къ этому. Между тѣиъ, какъ старое поколѣніе сходило мало- но-малу съ поприща, унося съ собою свои неоправ- данныя мечты или въ настоящіе гробы, или въ гробы въ видѣ мистицизма, нѣмой апатіи въ какой-нибудь усадьбѣ, въ отдаленномъ захолустьѣ, молодое поко- лѣніе воспитывалось среди глухой, непробудной реак- ціи, среди массы общества, совершенно индифферент- наго ко всякимъ вонросамъ, иревыщавшимъ мелочную, пошлую обыденность. Ни малѣйшаго живого звука во- кругъ, ни малѣйшаго проблеска гдѣ-либо какого-ни- будь общественнаго движѳнія, которое могло-бы обра- тить на себявниманіеизаставить задуматься юношу;^ — глухое иолчаніе вокругъ и утомительно скучная буд- ничная канитель тянулась безъ конца мѣсяцы, годы... Среди такой пустоты и скуки вокругъ, можно себѣ представить, какъ сладка и упоительна могла казать- ся юношѣ внутренняя, отвлеченно-умственная жизнь въ стѣнахъ аудиторіи или въ тѣсномъ кружкѣ това- рищей: тамъ была хоть какая-нибудь жизнь, движе- те, развитіе, горячіе споры и иренія, тамъ манила, увлекала и распаляла вообра^кеніе философія своими бездонными пропастями отвлеченно-тума'нныхъ ум- ствованій; тамъ' лилась среди глубокой тишины, надъ притаившею дыханіе^толпой, полная вдохновенія рѣчь любимаго профессора, который, казалось, такъ горячо, безкорыстно былъ преданъ своему дѣлу, и юношество поучалось у этого профессора тому, что на первомъ нланѣ должно стоять въ жизни мыслящаго человѣка эстетическое развитіе, что тотъ никогда не сдѣлается истиннымъ человѣкомъ, въ комъ не развито чувство изящнаго, что только просвѣтленіе чувства худоасе- ственною созерцательностью и мысли философскимъ анализомъ можетъ возвысить человѣка надъ массой грубаго эмпиризма и низкой чувственности. Иодъ влія- ніемъ этой пропаганды вчитывались, вдумывалдсь, опять вчитывались, опять вдумывались юноши въ произведенія великихъ поэтовъ, путались въ философ- скихъ опредѣденіяхъ и категоріяхъ и аскетически уда- лялись въ эту отвлеченную сферу не только отъ грубой чувственности, но и отъ всей внѣшней, окружавшей ихъ жизни, и не только оТъ участія въ ней, но и отъ ана- лиза ея. При всѣхъ своихъ философскихъ увлеченіяхъ, юноши оставались, но своимъ убѣйсденіямъ, общест- веннымъ, нравственнымъ, семейнымъ, на степени тѣхъ же иатріархальныхъ, беззавѣтныхъ вѣрованій, какъ и любой простолюдинъ, незнавшій грамоты. Они со- знавали, что общество тонетъ въ пошлости и грязи, но это сознаніе не шло у нихъ далѣе сожалѣнія, за-