b000000898

405 / еорокъ Лѣтъ русской критики. 406 для нея самой, а не для какой-нибудь внѣшней и чуждой ей цѣли" и т. д. Напротивъ того, подъ идеями поэтическаго творчества Бѣлинскій разу- мѣлъ еще не однѣ шіровыя ігдеи, отвлеченный отъ всего шшутнаго, нроходящаго, а прежде всего — идеи, господствующія въ народѣ въ данное время. Какой-бы частный иредметъ жизни ни вдохновлялъ художника, онъ не отрицалъ въ произведеніи его ху- дожественности, если видѣлъ, что чувство поэта ис- кренно и непроизвольно вылилось изъ души его. ,Всли онъ поэтъ, ноэтъ истинный,— говорилъ Вѣлинскій (сл. с. в., т. I, стр. 35) — то не долженъ-ли сочув- ствовать своему отечеству, раздѣлять его надежды, болѣть его болѣзнями, радоваться его радостями"? Высоко ставя идеальную поэзію, представителемъ которой Бѣлинскій считалъ Шиллера, онъ опредѣлялъ ее такъ, что она „пересоздаетъ ашзнь по собственно- му идеалу, зависйщему отъ. образа воззрѣнія поэта на вещи, отъ его отнопіеній къ міру, къ вѣку, къ народу, въ которомъ онъ живетъ". (См. С. В., т. I. стр. 174). Въ то-же время безцѣльное созерцаніе- изящнаго и безотчетное наслажденіе эстетическимъ чувствомъ онъ считалъ принадлежностью міра древняго, отжившаго: «Для насъ, — говорить онъ (см. 0. Б. т. I, стр. 182), — внѣшняя природа, безъ отношѳнія къ идѳѣ всеобщей жизни, не жмѣетъ никакого смысла, ни- какого значенія, мы не столько наслаждаемся ею, сколько .стремимся постигнуть ее; для насъ наша жизнь, сознаніе нашего бытія есть болѣе задача, которую мы ищемъ рѣшить, нежели даръ, кото- рымъ бы мы спѣшили воспользоваться. Мы при- глядѣлись къ ней, мы свыклись съ нимъ; для насъ жизнь уже не веселое пиршество, не празден- ственное ликованіе, но поприще труда, борьбы, лишеній и .страданій. Отсюда проистекаетъ эта тоска, эта грусть, эта задумчивость и, вмѣстѣ съ ними, эта мыслитеіьность, которыми проникнуть нашъ лиризмъ. Лирическій поэтъ нашего времени болѣе грустить и жалуется, нежели восхищается и радуется, болѣе спрашиваетъ и изслѣдуетъ, нежели безотчетно восклипаетъ. Его пѣсня— жалоба, его ода — вопросъ. Если его пѣсня обращена на внѣш- нюю природу, онъ не удивляется ей, не хвалить ее, а ищетъ въ ней допытаться тайны своего бытія, своего назначенія, своихъ страданій. Для всего этого, ему кажутся тѣсны рамы древней оды, и онъ пе- реносить свой лиризмъ въ эпопею и драму. Въ та- комъ случаѣ, у него естественность, гармонія съ законами дѣйствительности — дѣло постороннее; въ такомъ случаѣ, онъ какъ-бы заранѣе условливается, договаривается съ читателемъ, чтобы тотъ вѣрилъ ему на слово и искалъ въ созданіи не жизни, а мысли. Мысль — вотъ предметъ его вдохновѳнія»... Не что иное, какъ подобное требованіе серьезнаго, глубокаго содержанія отъ поэтическихъ нроизведеній, заставило Вѣлинскаго въ концѣ первой-же статьи своей высказать неслыханно-смѣлый для того време- ни парадоксъ, что намъ и литературы пока вовсе не нужно, а прежде всего намъ нужно ученье, ученье, ученье, три раза иовторилъ Вѣлинскій это слово. Если- же на 99-й стр. П тома мы и встрѣчаемъ мѣсто, по- видимому, стоящее въ иротиворѣчіи съ этшъ требо- ваніемъ: „вдохновенііо не нужна наука, оно ученѣе на- уки, оно никогда не ошибается" и т. д., то здѣсь подъ словомъ я наука" разумѣется не наука вообще, а ши- тика, которую Вѣлинскій считалъ не только не спо- собною создавать доэтовъ, но гибельною для поэтиче- скаго творчества и, какъ на примѣръ вреда такой на- уки, онъ иоказываетъ ниже на французскую класси- ческую литературу прошлаго столѣтія. Въ этомъ мы видимъ не что иное, какъ продолженіе пропаганды Полевого, точно также возстававшаго на классицизмъ во имя свободы фантазіи иоэта, и самая теорія не- произвольности творчества Вѣлинскаго была въ сущ- ности та-же романтическая теорія Полевого, только болѣе развитая и основанная на болѣе твердыхъ и логичныхъ философскихъ иринципахъ. До какой степени, при всемъ ндеализмѣ своихъ философскихъ началъ, Бѣлинскій умѣлъ приходить неожиданно къ взглядамъ, иоражающимъ своею по- ложительностью и стоящимъ въ разрѣзъ со всѣми его симпатіяиі, это мы видимъ во второй-же боль- шой статьѣ его „О русской повѣсти и повѣстяхъ Гоголя". Въ этой статьѣ онъ впервые объявилъ на Руси, что, кромѣ идеальной иоэзіи, можетъ быть еще иная — реальная, поэзія жизни, поэзія дѣй- ствцтелъности, которая не иересоздаетъ-жизнь, но воснроизводитъ, возсоздаетъ ее, и, какъ выпуклое стекло, отражаетъ въ себѣ, подъ одною точкоіі зрѣ- нія, разнообразный ея явленія, выбирая изъ нихъ тѣ, которыя нужны для составленія нолной, оживленной и единой картины (См. С. В., т. I, стр, 174, 181). И замѣчательно, что при всемъ иоклоиеніи своемъ идеальной поэзіи, Вѣлинскій чуялъ, что близки вре- мена, когда реальная поэзія восторжествуетъ окон- чательно надъ идеальною. «Итакъ — говорить онъ (см. С. Б., т. I, стр. 1'86) — поэзію можно раздѣлить на идеальную и реальную. Трудно было бы рѣшить, которой изъ нихъ долж- но отдать преимущество. Можетъ быть, каждая изъ нихъ равна другой, когда удовлетворяетъ услові- ямъ творчества, т.-е. когда идеальная гармонируетъ съ чувствомъ, а реальная съ истиной представляе- мой ею жизни. Но, калсется, что послѣдняя, уродив- шаяся, вслѣдствіе духа нашею полооюителънаю време- ни, болѣе удовлетворяетъ ею господствующей потреб- ности. Бпрочемъ, здѣсь много значить и индиви-. дуальность вкуса. Но какъ бы то ни было, въ на- ше время, та и другая равно возможны, равно до- ступны и понятны всѣмъ; но со всѣмъ этимъ, по- слѣдпяя есть по преимуществу поэзія нашею време- ни, болѣе понятная и доступная для всѣхъ и кажда- го, болѣе согласная въ духомъ и потребностгю нашего времени. Теперь «Мессинская Невѣста» и «Жанна д'Лркъ» Шиллера найдутъ сочувствіе и отзывъ; но задушевными соіданіямп времени всегда останутся тѣ, въ коихъ жизнь и дѣйствительность отражают- ся вѣрно и истинно». Подобный идеи можно назвать по истинѣ пророче- скими, потому что, высказывая ихъ въ 1835 году, Вѣлинскій ие только опереживалъ свой вѣкъ, но и самого себя, потому что онъ далекъ еще былъ отъ то- го, чтобы на нихъ утвердить оцѣнку Гоголя, а тѣмъ болѣе всю свою критическую дѣятельность. Онѣ какъ бы невольно сорвались съ его языка подъ вдохнове- ніемъ неожиданно налетѣвшей свѣтлой мысли; онъ высказалъ ихъ весьма колеблющимся, нетвердымъ голосомъ, то ставя идеальную поэзію рядомъ съ реаль- ною, то послѣднюю выше первой, но съ робкими ого- ворками относительно индивидуальности вкуса. Да- лѣе, въ своей статьѣ, онъ оставилъ эти мысли совсѣмъ въ сторонѣ, какъ будто даже совсѣмъ забылъ о нихъ, и началъ развивать иныя основанія, на кото-