b000000898

369 СОРОКЪ ЛНТЪ РУССКОЙ КРИТИКИ. 370 жить и имѣли дерзость самостоятельно мыслить и за- ниматься въ своей частной жизни, чѣмъ имъ взду- мается. Вмѣсто того, чтобы восхищаться всѣмъ рус- скимъ, н ставить Россію во главѣ Европы, они осмѣ- лились увѣрять людей, что Россія отстала отъ Европы, что она государство не европейское, а азіатское, что пе- редовые люди еялишенывсякагофішсофскагообразо- ванія, литература мелка и пуста, и что, подражая во всемъ Западу, мы перенимаемъ отъ него дурнаго бо- лѣе, чѣмъ хорошаго. Все это были одни слова, слова и слова — и слова-то самаго, въ сущности, нВвиннаго свойства. При мало-мальски разумной свободѣ и тер- пимости, эти люди могли-бы смѣло быть предостав- лены самимъ себѣ и трудно было-бы придумать болѣе мирныхъ, благонамѣренныхъ гражданъ съ ихъ скром- ными занятіями философскими науками и эстетиче- скимъ созерцаніемъ. Но реакція, видя опасность въ одномъ уже романтическомъ ст]^емленіи къ индиви- дуальной свободѣ чувства, мысли и воли, сама созда- вала себѣ оппозицію; преслѣдуя въ этихъ философахъ и эстетикахъ опасныхъ либераловъ, она убѣждала и общество въ томъ, что въ нихъ, въ самомъ дѣлѣ, таится оппозиція, и многіе изъ философовъ привыкли смотрѣть на себя, какъ на либераловъ. Создавши, та- кимъ образомъ, сама себѣ врага, реакція пошла дат лѣе: отъ 1831 до 1836 года были запрещены четыре изданія („Европеецъ", „Денница", яТедескояъ", „Телеграфъ"), издававшіяСя подъ весьма строгого цензурой, несмѣвшія и заикаться о чемъ-либо поли- тическомъ. Но движеніе, несмотря на строгія мѣры, шло егезсепйо, все болѣе и болѣе обращая на себя вни- маніе общества и захватывая кругъ его все обшир- йѣе и обширнѣе. Въ концѣ разсматриваемаго нами пе- ріода движеніе это начало уже изъ общаго и неопредѣ- леннаго хаоса различныхъ мнѣній развѣтвляться на опредѣленныя категоріи и направленія. Такъ, статья Кирѣевскаго „ХК вѣкъ" и письмо Чаадаева выдѣ- лили славянофиловъ изъ общаго движенія и заставили ихъ сомкнуться въ ртдѣльный кружокъ, который, хо- тя еще и не вступалъ въ открытую вражду съ запад- никами, но дѣятельно началъ вести пропаганду сво- ихъ идей въ московскихъ кружкахъ и гостиныхъ. Замѣчательно, что п въ то время уже славянофилы, не имѣвшіе еще печатнаго органа, любили прибѣгать ' для выраженія своихъ симпатій и заявленій къ обѣ- дамъ съ высокопарными спичами и декламаціями. Такъ, въ концѣ тридцатых® годовъ, былъ въ Москвѣ проѣздомъ панславистъ Гай, игравшій потомъ какую- то неясную роль какъ кроатскій агитаторъ и въ то- же время близкій человѣкъ Бана Іелачича. Ему не трудно было разжалобить москвичей судьбою страж- дущей православной братіи въ Далмаціи и Кроаціи; огромная подписка была сдѣлана въ пѣсколько дней и, сверхъ того, Гаю былъ данъ обѣдъ во имя всѣхъ сербскихъ и русняцкихъ симпатій. За обѣдомъ, одинъ изъ важнѣйшихъ по голосу и по занятіямъ славяно- филовъ, разгоряченный, вѣроятно, тостами за черно- горскаго владыку, за разныхъ великихъ босйяковъ, чеховъ и словаковъ, импровизировалъ стихи, въ ко- торыхъ было слѣдующее, вовсе не христіанское вы- раженіе: Упьюся я кровью шадьяровъ и нѣмцевъ. Всѣ неповрежденные съ отвращеніемъ услышали эту фразу. По счастію, остроумный статистикъ Андросовъ выручилъ кровожаднаго пѣвца: онъ вскочилъ съ сво- его стула, схватилъ дессертный ножикъ и сказалъ: я Господа, извините меня, я васъ оставлю на минуту; мнѣ пришло въ голову, что хозяинъ моего дома, ста- рикъ настройщикъ Дицъ — нѣмецъ; я сбѣгаю его при- рѣзать и сейчасъ возвращусь". Громъ смѣха заглу- щилъ пегодованіе. Между тѣмъ, какъ ■ славянофилы проявляли свои симпатіи и антипатіи въ такихъ воинственныхъ кри- кахъ, профессоръ Надеждинъ своими лекціямии ,Те- лескопомъ" направлялъ молодое поколѣніе на чисто эстетическіе и литературные вопросы и въ половинѣ тридцатыхъ годовъ художественно-розерцательное и философски-рефлективное направленіе, въ свою оче- редь, начало выдѣляться все опредѣленнѣе и рѣзче — особенно, когда Бѣлинскій началъ свою дѣятельность. При всемъ различіи взглядовъ и нанравленій, мо- сковскіе литературные кружки, въ половинѣ тридца- тыхъ годовъ, сходились въ одномъ; въ ожесточенной враждѣ къ Петербургу за тотъ давящій духъ сухаго, механическаго бюрократизма, который царствовалъ въ его стѣнахъ, за тотъ узкій, практическій матеріа- лизмъ, который съ холодною насмѣшкой встрѣчалъ всякое горячее увлеченіе какими-бы то ни было идея- ми, но болѣе всего— за его литературу. И Москва была права во всѣхъ этихъ отношеніяхъ. Общее печальное положеніе вещей нигдѣ не давало себя чувствовать такъ сильно, какъ въ Петербургѣ. Были въ этомъ тородѣ свои литературные и ученые кружки, но они не только не представляли собою какого-либо свѣжа- го, обновляющаго движенія, но, напротивъ того, са- мое печальное разложеніе нравовъ. Петербургскіе литераторы этого времени дѣлились на двѣ категоріи. Съ одной стороны, здѣсь отживало нѣсколько литературныхъ знаменитостей, каковы бы- ли Жуковскій, Крыловъ, а потомъ и Пушкипъ. Это были писатели-аристократы, какъ потому, что на нихъ смотрѣли съ благоговѣніемъ, какъ на столпы русской .литературы, такъ, и потому, что они вращались по- стоянно въ великосвѣтскомъ обществѣ. Къ писате- лямъ этой категоріи относились также князь Вязем- скій, графъ Соллогубъ и князь В. Одоевскій. Но по- слѣдняго не слѣдуетъ смѣшивать съ остальными, упо- мянутыми нами. Вотъ какъ характеристически изо- бражаетъ И. Панаевъ въ своихъ ,Воспоминаніяхъ" неизмѣримую противоположность, какая существова- ла между княземъ Одоевскимъ и прочими великосвѣт- скими писателями. «Духъ касты, аристократическій духъ внѳсенъ былъ такимъ образомъ и въ литературу. Аристокра- тичеекіе литераторы держали себя съ недоступною гордостью и вдалекѣ отъ оетаіьннхъ своихъ ообра- тій, нзрѣдка относясь къ нимъ только съ вельмо- жескою покровительственностью. Пушкинъ, правда, былъ очень ласковъ и вѣясливъ со всѣми, какъ я уже говорилъ, но эта утонченная вѣжливость была, быть шожетъ, признакомъ самаго закоренѣлаго ари- стократизма. Его, говорятъ, приводило въ бѣшенство, когда какія-нибудь выспіія лица Принимали его, какъ литератора, а не кавъ потомка Аннибалла, передъ кѣмъ...