b000000898

343 СОРОКЪ ЛѢТЪ РУССКОЙ КРИТИКИ. 344 «Викторъ. Побѣда, побѣда, господа! нашъ йдеа- лиотъ самѣ нечувствительно дошелъ до того, про- тивъ чего возетавадъ, дошелъ до необходимости опыта, эмпиризма... въ томъ и дѣло, другъ; какими окольными путями ни обходи знаніѳ, вое дойдешь до его единственнаго иеходнаго пункта, т.-е. до чурлтвеннаго опыта...» И далѣе. затѣмъ, въ словахъ Фауста Одоевскій ви- дищо старается заштопать на живую нитку внезапную прорѣху, но тщетно путается онъ въ доказательствахъ трудности правіі льнаго опыта. Противорѣчіе тѣмъ бо- лѣе остается прстиворѣчіемъ, что на 302 стр. Одоев- скій считаетъ безошсленными самыя слова — фактъ, чистый опытъ, положительный знанія, точныя науки, и даже, хотя въ шутку только, считаетъ эти слова порожденіешъ Люцефера; а между тѣмъ, въ отвѣтъ Виктору на его вышеприведенныя восклицанія о по- бѣдѣ, говоритъ: я Я никогда не отвергалъ необходи- мости опыта вообп];е и важности чувственныхъ опы- товъ. Хорошо, если человѣкъ можетъ увѣриться въ истинѣ всѣми тѣми органами, которые ему для сего даны Провидѣкіемъ — даже рукой. Весь вопросъ въ томъ: всѣ-ли эти органы мы употребляемъ? и т. д. " . Подобныя противорѣчія какъ нельзя болѣе харак- теризуютъ ту страшную, тяжелую раздвоенность, ко- торую вы найдете въ умахъ всѣхъ современниковъ Одбевскаго и на Западѣ, и у насъ. Съ одной стороны, наука невольно наталкивала ихъ на новыя идеи, ко- торыя насильно вырывались изъ нихъ, съ другой сто- роны, они пугались этихъ идей и спѣшили укрыться отъ нихъ подъ сѣнь различныхъ шистическихъ и ме- тафизическихъ ученій. Они вѣрили въ прогрессъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, отчаявались въ возможности его; они твердили вмѣстѣ съ Шеллингомъ о міровои гар- моніи и въ то-же время ничего не видѣли въ жизни человѣка, кромѣ всеобш;ей дисгармоніи, проклиная эту самую жизнь и оплаішвая судьбу человѣчества. Всю эту раздвоенность, всѣ эти муки борьбы между надеждой и отчаяньеиъ вы встрѣтите на каждой страницѣ сочиненій Одоевскаго. И всѣ эти выстра- данныя думы вѣка выражены у Одоевскаго съ пла- менною фантазіей романтіша-созерцателя, при чемъ Одоевскій нарочно, какъ будто, избираетъ такіе об- разы, которые поражаютъ васъ своею мііачною и эф- фектною грандіозностью: тажъ, наиримѣръ, мы видѣли что для изображенія того мрачнаго отчаянья, какое можетъ возбудить въ насъ теорія Мальтуса, онъ ри- суетъ передъ вами картину послѣднихъ дней раз- множившагося человѣчества. Для опроверженія тео- ріи Бентама и утилитаристовъ, онъ развиваетъ цѣлую исторію вымершаго города, погибшаго вслѣдствіе исключительнаго развитія принципа пользы и т. д. Вліяніе сочиненій Одоевскаго на его современни- ковъ и младшее ноколѣніе было громадно. Оно отра- зилось на всемъ. Если, напримѣръ, все поколѣніе Бѣ- линскаго заадтывалось въ юности Гофмана, напол- няло журналы переводами этого романтика, проводило мысли его въ критическихъ статьяхъ, если вліяніе Гофмана мы видимъ даже на Гоголѣ („Носъ", яПор- третъ*), то этимъ поколѣніе тридцатыхъ годовъ было прямо обязано Одоевскому, который первый нознако- милъ русскую публику съ Гофманомъ своими подра- жаніями этому писателю. Даже его „Русскія ночи" формою своею напомннаютъ „Серапіоновыхъ Брать- евъ" Гофмана, въ которыхъ точно также представ- ляется бесѣда нѣсколькихъ молодыхъ людей по но- чамъ о различныхъ предметахъ, вызывающихъ на размышленіе. Вліяніе многихъ идей Одоевскаго отра- жается, между прочимъ, и на первыхъ сочиненіяхъ Искандера. Т^же вѣра въ прогрессъ вмѣстѣ съ от- чаяньемъ въ немъ; то-же объясненіе несчастій и ги- бели, постигающихъ людей различными одиосторонно- стями въ ихъ жизни; то-же отчаянье въ западной ци- вилизаціи и надежда на обновленіе - ея посредствомъ славянскаго міра. Наконецъ, нельзя не обратить вни- маніе на поразительную аналогію „Занисокъ доктора Крупова* съ слѣдуюпі;аго рода размышленіями, кото- рыя мы читаеиъ на 35, 36 и 37 страннцахъ ,Рус- скихъ ночей": «Одинъ изъ наблюдателей природы поіііелъ епі;в далѣе: онъ возбудилъ сомнѣніе еще болѣе горест- ное для самоліооія человѣческаго; разсматривая пси- хологическую исторію людей, которыхъ обыкновен- но называютъ суляасшедшижи, онъ утверждалъ, что нельзя провести вѣрной, опредѣленной черты между здравою и безумною мысльда. Онъ утверждалъ, что на всякую, самую безумною мысль, взятую изъ дома сумасшедшихъ, можно отыскать равносильную, ежед- невно обращающуюся въ свѣтѣ. Онъ спрашивалъ, какое различіе между увѣренностыо одной женщи- ны, что въ груди ея былъ цѣлый городъ съ башня- ми, колокольнымъ звономъ и теологическими дис- путами, и мыслію Тожаса Виллиса, автора извѣст- ной книги о сумасшедшихъ, что ашзненные духи, находясь въ безпрерывномъ движеніи и сильно при- текая къ мозгу, производятъ въ немъ взрывы, по- добно пороху? Еакое различіе между понятіемъ од- ного сумасшедшаго, что когда онъ движется, дви- жутся всѣ предметы вокругъ него, и доказатель- ствами Птоломея, что вся солнечная система обра- щается вокругъ земли? Еакое различіе между бѣд- ною дѣвушкой, которая почитала себя приговорен- ною къ смертной казни, и жыелію Мальтуса, что голодъ долженъ, наконецъ, погубить всѣхъ жителей земнаго шара? Состояніе сумасшедшаго не имѣетъ- ли сходства съ состояніемъ поэта, всякаго генія- изобрѣтателя»? и т. д. Даже самъ Вѣлинскій, при всемъ полеиическомъ отношеніи къ нѣкоторымъ мыслямъ Одоевскаго, от- даетъ ему справедливость въ томъ вліяніи и впечат- лѣніи, которое производили въ двадцатые и тридца- тые годы на молодое поколѣніе его сочипенія. «Эти апологи *), говоритъ онъ, замѣчательны уже тѣмъ, что они не походили ни на что, бывшее до нихъ въ русской литературѣ; они не пользовались популярностью, потому что могли нравиться не всѣмъ. Старички острова Паихаи называли ихъ без- нравственными; большинство публики, не находя въ нихъ ничего для фантазіи и не любя пищи, предлагаемой преимущественно для ума мыслящаго, пропустило ихъ безъ особеннаго вниманія; но за то юношество, одушевленное ыѣремленіемъ къ идесшмому, въ хоротемъ значеніи атою слова, какъ противополож- *) Здѣсь дѣло идетъ о поэтическихъ аллегоріяхъ, которыми началъ свое литературное поприще Одоев- скій съ 1824 года. Изъ этихъ аллегорій особенно дамѣчатеіьна «Старички и Островъ Паихаи»; алле- горія эта исполнена не только нравственнаго, но и политическаго смысла. Въ ней, въ образѣ старич- ковъ-младенцевъ, Одоевскій осмѣиваетъ отжившее поколѣніе своего времени.