b000000898

325 СОРОК Ъ ЛѢТЪ РУССКОЙ КРИТИКИ. 326 боваіоеь отъ студента, чтобы онъ знакомился съ какими-либо о преподаваежой наукѣ сочиненіями, даже литература той или другой отрасли знанія не входила въ рамки преподаванія. Насъ какъ-бы за- ставляли думать, ЧТО въ профессорскихъ запиекахъ заключается все, что только нужно и можно знать о предметѣ, и что, заучивъ ихъ, ничего не остава- лось дѣлать болѣе... Йріятельскій кружокъ, о кото- ромъ говорю, собирался нерѣдко іп ріепо у того или другого изъ его члѳнбвъ. Собравшись, толковали о всякой всячинѣ, йе отш гѳ зсіЬШ еі; диіЬивйат аіііз, въ особенности о послѣднихъ: міръ духовъ и привидѣній былъ почти постояннымъ предметомъ разсказовъ, соображеній и догадокъ, но толковали иначе, нежели послѣдовавшія за нами университет- екія поколѣнія. Я упомянулъ уже, что мы, вообще, были мало развиты умственно, и ни начитанностью, ни особымъ участіемъ къ предметамъ университет- скаго преподаванія не отличались. Къ этому надо прибавить, что мы или вовсе не читали газетъ, или заглядывали въ нихъ случайно: стало быть, полити- ка никоимъ образомъ не могла давать пищи нашимъ разглагольствованіямъ: парижская палата депутатовъ и ея ораторы какъ-бы вовсе для насъ не существо- вали. Кромѣ того, большинство , изъ насъ не знало по -нѣмедки, и если и искусилось въ этомъ языкѣ, то, все-таки, съ философскою дѣятельностью Гер- йаніи нисколько не было знакомо: про Гегеля едва- лн и слухъ до насъ доходилъ; но немногймъ болѣѳ знали мы, кажется, и про Шеллинга, и про весь сонмъ германскихъ философовъ, начиная съ Еантаі Труды протестантекихъ богослововъ не были извѣст- ны намъ даяіе по заглавіямъ. Ф. Шлегель съ его исторіей литературы представлялся дЛя насъ апо- геемъ философской глубины и туманности. При та- кой непривычкѣ къ уметвованію,.къ отвлеченностямъ, къ разсматриванію явленій въ ихъ идеѣ, даже о томъ немногомъ, что занимало насъ, толковали мы спроста, судя болѣе, по голосу чувства, чѣмъ раз- судка, почему и восхищались, и бранили довольно безотчетно». . Чѣмъ-же, восхищалась эта молодежь въ „Тѳлегра- фѣ" Полевого и что могло казаться либеральнаго въ этоиъ журналѣ для нея, чуждой какихъ-бы то ш было общественныхъ вопросовъ? Вотъ что говоритъ объ этомъ предиетѣ Панаевъ: «Въ это время въ Европѣ была въ самомъ разга- рѣ война классивовъ съ романтиками. Жжена фран- цузскихъ сподвижниЕовъ романтизма: Гюго, Дюма, Барбье, Сулье, Сю, де-Виньи, Бальзака, начинали пріобрѣтать у насъ громкую извѣстность. Гюго сво- имъ предисловіемъ къ «Кромвелю» напесъ послѣдиій ударъ класситзму, какъ выралмлся К — овъ *), при- ходившій въ неистовый энтузіазжъ отъ этого преди- словія и всегда носившійся съ «Кромвелемъ». Отъ Вальтеръ-Скотта я перешелъ къ французскимъ ро- мантикажъ и читалъ -ихъ съ жадностью. Борьба классиковъ съ рожантизмомъ нѣсколько раздражила мои умствѳнныя способности, давно требовавшія ка- кой-Нибудь пищи. Я сталъ подъ знамена романтиз- ма, представителями котораго у насъ считалъ По- леваго, Пушкина и его школу, и торжествовалъ по- бѣду романтиковъ, имѣя, впрочемъ, очень слабое по- нятіе о томъ, что за звѣри классики. Подъ словомъ классицизжъ я неопредѣденно разумѣлъ, вообще, все отжившее, старое, обветшалое, и наоборотъ, подъ словомъ. романтизмъ — все живое, новое, къ которо- му начиналъ чувствовать инстинктивное, неопредѣ- ленное влеченіе. Почему возникла эта борьба? Ка- кой смыслъ заключался въ этомъ явленій? Я не могъ понимать этого... Въ торжествѣ романтизма я праздновалъ побіеніе Толмачевыхъ, Роговыхъ, Кай- дановыхъ, Зябловскихъ, всѣхъ нашихъ тупыхъ на- *) Е— овъ, учитель словесности въ благородномъ пансіонѣ при Спб. унив., гдѣ воспитывался Панаевъ. ставниковъ, упорно державшихся за свои узкія и гнилыя понятьица и за свою пошлую мораль. Всѣ наши учителя, за исключеніемъ К— ова, всѣ инспек- торы, всѣ гувернеры съ презрѣніемъ и ожесточеніемъ отзывались о новомъ литературномъ движеніи и считали его глубоко-безнравствѳннымъ. Мы счита- ли ихъ классиками. Этого одного уже было довольно, чтобы мы сдѣлались романтиками. «Литературная рѳволюція, какъ извѣстно, совпала во Франціи съ политическою рѳволюціей... И въ ли- тературѣ, и въ политикѣ новыя идеи торікествова- ли; но я не имѣлъ ни малѣйшаго понятія о значе- ніи политическихъ двшкеній... Іюльская революція не произвела на меня ни малѣйшаго впечатлѣнія. Я сіышалъ мелькомъ, что Еарлъ X сверженъ и что вмѣсто него вошелъ на престолъ Людовикъ - Фи* липпъ... За что сверженъ одинъ и сдѣланъ королеиъ другой — это меня нисколько не интересовало. Кро- мѣ литературы, ничто не трогало женя и я не имѣлъ ни о чемъ понятія». Изъ всѣхъ этихъ выдержекъ мы видимъ, что юно- иш, у которыхъ въ головѣ была еще совершенная ІаЬиІа газа, хотя и увлекались романтизмомъ, но съ этимъ имеиемъ у нихъ не было еще связано нжакихъ ясныхъ и опредѣленныхъ понятій, а только одно без- отчетное иорываніе къ чему-то свѣтлому, честному и смѣлому. При этомъ воиіющимъ недостаткомъ „Теле- графа", составляющимъ его ахиллесову ляту, было то, что чтеніѳ этого журнала хотя и обогащало раз- личными свѣдѣніями,, въ то же время не давало ни- какихъ оиредѣленныхъ идеаловъ, ннкакихъ система- тичёскихъ убѣжденій, философскихъ, эстетическихъ, моральныхъ или общественныхъ. Доктрина, которую постоянно развивалъ Полевой о томъ, что поэты — фа- киры-мечтатели и страдальцы, была слишкомъ узка, чтобы обнять всѣ мучительные вопросы жизни; она не годилась никуда, даже и для тѣхъ, которые меч- тали посвятить себя поэзіи. Вѣчныя однообразныя нападки въ демократическомъ духѣ на пустоту и тле- творность свѣтской жизни, насмѣшки надъ кваснымъ натріотизмомъ, да мелкія перебранки съ продажными литераторами въ родѣ Булгарина и Греча, — все это удовлетворяло общество несколько времени въ страш- ные годы всеобщей апатіи, унынія, глухаго молча- нія и пустоты, но мало-но-малу начало и пріѣдаться. Возбуждая умы, Полевой поселялъ въ нихъ жажду развитая, но въ то же время не имѣлъ ннкакихъ дан- ныхъ, никакнхъ силъ удовлетворить этоіі жаждѣ и, создавши что-либо новое, повести возбужденные умы внередъ. Не будучи вполнѣ чѳловѣкъ стараго поколѣ- нія, т.-е. александровскаго, Полевой не сдѣлался и виолнѣ человѣкомъ новаго. Онъ понялъ потребности новаго времени гораздо лучше людей александров- скаго періода и создалъ журналъ, въ которомъ всѣ нуждались, но нонялъ ихъ, все-таки, односторонне, съ точки зрѣнія идеаловъ и воззрѣній своей юности. Послѣдній могиканъ, обломокъ эпохи 20-хъ годовъ. Полевой такъ привыкъ съ именемъ романтизма соеди- нять все свѣтлое и прогрессивное, героическое, а съ именемъ классицизма все обскурантное и гнилое, что онъ никакъ не могъ выйти изъ этихъ рубрикъ и оцѣ- нить новыя явлеиія, которыя не подходили ни къ то- му, ни къ другому роду. Явились, иаиримѣръ, произ- веденія Гоголя— Полевой не понялъ ихъ прогрессив- наго значенія, и не понялъ ихъ вовсе не потому, что былъ приверженецъ философіи Кузена, а не Гегеля, 11*