b000000898

311 СОРОКЪ ЛѢТЪ РУССКОЙ КРИТИКИ. 312 и гйетущихъ формъ, которымъ поклонялись Фамусовы и Молчалины, пересозданію ѳя на такихъ основаніяхъ, которыя даровали бы болѣе широкій просторъ свобод- ному полету личности. Но иначе представляла себѣ этотъ самый идеалъ полуобразованная масса; эта мас- са не требовала отъ своего героя никакой активности въ жизни, никакого плодотворнаго труда, никакой осо- бенной гуманности и справедливости къ низшимь: для нея было совершенно достаточно, чтобы герой прези- ралъ, не покорялся и сті) ада.іъ ; въ то-же время онъ могъ тратить свои силы на какія угодно прихоти и лохоти, всю жизнь проводить въ кутежахъ и волокит- схвѣ, стрѣлятьсяна дуэляхъ, подвергаться всевозмож- нымъ опасностямъ не изъ-за чего иного, какъ изъ-за безцѣльнаго разгула юношеской отваги,— наконецъ, прокучивать цѣлыя иіѣнія, разоряя своихъ крестьянъ, иди на станціяхъ стегать нагайками жидовъ и припе- чатывать ихъ бороды къ столу^ — и при всемъ томъ, все-таки, оставаться героемъ. Однимъ словомъ, та са- мая свобода страстей, которую Карамзинъ заищщалъ и оиравдывалъ съ немалою еще робостью, подчиняя ее, ради благонамѣренности, разсудку, въ двадцатые годы возвелась въ апоѳеозъ и сдѣлалась безусловнымъ нравственнымъ идеаломъ. Пальму первенства отдали рѣшительно сердцу, на разсудокъ-же начади смотрѣть, какъ на нѣчто враждебное сердцу, а потому презрѣн- ное и малодушное: подчиняться ему значило унижать себя, измѣнять своему нравственному идеалу, прирав- нивать себя къ пошлой толпѣ. Въ то-же время было-бы совершенно ложно думать, чтобы такой идеалъ былъ случайно, искусственно ие- ренесенъ съ Запада подъ вліяніемъ Байрона и не имѣлъ бы никакого отношенія къ нашей жизни. На- противъ того, онъ вполнѣ соотвѣтствовалъ, какъ духу своего времени, такъ и той средѣ, въ которой иреобладалъ. На Западѣ существовали въ то время уже многіе теоріи и идеалы, и была-же какая-либо существенная причина, почему увлеклись именно этимъ идеаломъ, а не какимъгнибудь другимъ. Для объясненія этого надо принять въ соображеніе харак- теръ той среды, изъ которой вышелъ этотъ идеалъ и въ которой онъ преобладалъ. Это была петербургская великосвѣтская среда, въ которой въ то время сосре- доточивалось умственное движеніе общества. Жизнь этой среды опиралась, главнымъ образомъ, на крѣ- постномъ правѣ, которое дошло до высшаго своего раз- витія, не успѣвши еще открыть обратную свою сто- рону экономическаго разоренія. Напротивъ того, оно доставляло въ вышеозначенной средѣ такой избытокъ благососіоянія, при помощи котораго русскій богачъ, иутешествовавшій за-границей, могъ казаться поис- тинѣ Крезомъ. Въ то-же самое время среда эта толь- ко-что успѣла освоиться съ тѣмъ новымъ своимъ по- ложеніемъ, какое создалось для нея екатерининскою граматой о вольности дворянской. Грамата эта, не даровавши дворянству никакихъ особенныхъ полити- ческихъ правъ, а только освободивши его отъ служи- лыхъ обязанностей, этимъ самымъ положила начало особеннаго рода понятіамъ о значеніи дворянства въ государствѣ: на дворянство стали смотрѣть, съ одной стороны, какъ на плотину, которая должна защищать престолъ отъ натиска народныхъ массъ, считавшихся подъ свѣжимъ впечатлѣніемъ французской революців непренѣнно грозными и враждебными, съ другой сто- роны, предполагали, что славой бранныхъ и государ- ствеяныхъ подвиговъ, въ особенности-же блескомъ образованности и роскоши — дворянство должно сот ставлять украшеніе и славу государства. Крыловъ недаромъ сравниваетъ дворянство съ листьями, со ставляющими роскошь и красу дерева. Подъ вліяні- ем^ этихъ общественныхъ идей о значеніи дворянства сложился и нравственный идеалъ дворянина того вре- мени: дворянинъ, по понятіямъ людей первой четверти нынѣшняго столѣтія, долженъ былъ представляться человѣкомъ храбрымъ до самоогверженія, великодуш- ною и щедрою натурой, незнающей предѣла своимъ тратамъ. Всакій мелкій разсчетъ, мелкій трудъ, стрем- леніе къ бережливости считалось свойствомъ низкихъ, скаредныхъ душъ, удѣломъ грубой черни, униженіемъ дворянской чести. Гораздо уже позлее Дермонтовъ съ презрѣніемъ заставляеіъ своего демона смотрѣть на корыстный трудъ предъ тощею рампадой, приравни- вая этотъ трудъ къ прочямъ преступленіямъ, на ко- торыя демонъ смотритъ съ Злобною' отрадой во время своего ночнаго путешествія надъ спящею сто-чицей. Этими понятіями обусловливался тотъ веселый, ши- рокій разгулъ, который, начиная съ царствованія Екатерины, проходитъ сквозь все царствованіе Але- ксандра I и о которомъ такъ вздыхаютъ наши старички, окрестившіе его весьма характеристическимъ, исто- рическимъ выраженіемъ, прямо намекающииъ на ека- терининскую грамату: кутить по вольности дво- рянской. Этимъ положеніемъ создавались велико- свѣтскіе типы въ родѣ Онѣгина или Печорина, гор- дые, свободные отъ всякаго труда, незнающіе предѣла своимъ страстямъ и прихотямъ и выносящіе изъ сво- его празднаго и необузданнаго юношескаго разгула одно пресыщеніе и разочарованіе. До какой степени подобные идеалы были въ духѣ того времени, это мы видимъ изъ того, что ииъ подчинялись не одни за- урядные свѣтскіе люди, неполучившіе никакого обра- зованія, никакихъ разумныхъ стремленій, но и луч- щіе, мыслящіе люди общества представляли въ своей средѣ такіе-же типы отчаянныхъ иовѣеъ, бретеровъ и донъ-жуановъ, готовыхъ проѣхаться на челночкѣ въ бурю по морю не для чего инаго, какъ изъ-за того, чтобы показать свое рыцарское безстрашіе, или по- биться объ закладъ на пріятельской пирушкѣ въ томъ, что они ироведутъ безстрашно ночь гдѣ-нибудь на кладбищѣ или въ домѣ, въ которомъ по ночамъ со- вершаются разные ужасы (такихъ домовъ съ блуяг- дающими призраками, пляшущими стульями и проч. было множество въ то романтическое время). До ка- кой степени, наконецъ, идеалъ этотъ былъ въ духѣ времени, служплъ даже для массы датаіощей публи- ки лозунгомъ прогресса и оппозиціи, это мы можемъ видѣть изъ того внезапнаго охлажденія, съ какимъ въ началѣ тридцатыхъ годовъ отнеслась публика къ своему любимцу Пушкину, когда онъ пересталъ и въ своей жизни, и въ своихъ произведеніяхъ быть пред- ставителемъ этого идеала. Надо замѣтить, что въ двадцатые годы Пушкиньшъ увлекались вовсе не изъ одной только художественности его произведеній. Люди двадцатыхъ годовъ были еще весьма плохіе