b000000898

291 СОРОКЪ ЛѢТЪ РУССКИЙ КРИТИКИ. 292 свой особенный кругъ читателей. Понятія автора были понятіями народа всѣхъ мѣстъ и провинцій Гернаніи. Для народа были слишкошъ высоки основатели новой литературы, или самая литература была для него слишкомъ свѣтскою, а понятія Юнга-Штиллинга были очень сродни ему; поэтому, Юнгъ-Штиллингъ прі- обрѣлъ въ Германіи, какъ Пфеннингеръ въ Швейца- ріи, гораздо болѣе вѣсу, чѣмъ сколько заслуживали ихъ знанія, способности и форма, которую они могли дать свонмъ сочнненіямъ*. Въ то время, какъ передо- вые дѣятели науки дѣлали славныя открытія въ астро- номіи и химіи, люди, считавшіеся образованными, вѣ- рили въ магію, кабалистику, алхимію и астрологію. Личности въ родѣ Калліостро и Сенъ-Жериена окру- жались мистическимъ туіаномъ и о нихъ ходили фан- тастйческія легенды въ образованныхъ сферахъ об- щества. Естественно, что послѣ перваго увдеченія но- выми проповѣдниками, надо было ждать, что мысль пойдетъ не тѣмъ путемъ, который пролагали мысли- тели ХУШ вѣка, а тѣмъ, какой соотвѣтствовалъ со- стоянію умовъ большинства европейскаго общества, тѣмъ болѣе въ такихъ странахъ, какъ Германія или Италія, не просыпавшихся съ ХТ вѣка. Романтизмъ и былъ именно этимъ путемъ, которымъ пошла Евро- па, какъ только обаяніе французскихъ идей ослабло. Начало роиантнческаго движенія является намъ по- всюду именно въ видѣ стремленія освободиться отъ рабскаго подчиненія французской литературѣ, обосо- биться, завести свою собственную литературу, фило- софію, науку, искусство. Вопросъ о народности яв- ляется, поэтому, первымъ воиросомъ романтизма. За- тѣмъ начинается удивительная амальгама свободныхъ идей ХУШ вѣка со взглядами н представленіями, вы- несенными изъ среднихъ вѣковъ, скепіидизиа и вѣры, стремленій основать свои сужденія на свободной кри- тикѣ разума, но, вмѣсто этой критики — пугливаго успокоенія посредствомъ различныхъ сближеній и при- миреній догматики съ фактами науки. Такимъ обра- зомъ, мы видимъ въ романтическомъ движеніи мысль, находящуюся не въ застоѣ и неподвижности, а, на- иротивъ того, возбужденную, энергически работаю- щую, смѣлую и гордую въ своихъ норывахъ, но ко- торая въ то же время сама пугается своей собствен- ной смѣлости, смѣется надъ прежнимъ безмятежнымъ младенчествомъ и въ то же время плачеіъ о немъ, какъ объ утраченномъ раѣ, гордится своими успѣхами и видитъ въ нихъ источникъ всякаго зла на землѣ. Всѣ ноэтическія лроизведенія, возникшія въ началѣ романтическаго движенія, отражаютъ въ себѣ эту раз- двоенность. Что такое, наприиѣръ, Фаустъ Гете? Это германскій ученый начала XVIII столѣтія, аскетъ, отрѣшенный отъ жизни, закупоренный въ стѣнахъ своего кабинета и тщетно старающійся постигнуть основы знаній посредствомъ своей средневѣковой схо- ластики и теологіи. Разочарованный въ своей наукѣ, въ отчаяньи онъ вндитъ исходъ въ одной смерти. И въ самомъ дѣдѣ, что было дѣлать Герианіи, какъ не умереть и нравственно, и физически, еслибы ей не представилось никакого исхода изъ того состоянія^ въ котороіаъ она находилась въ началѣ ХУШ вѣка? Но вотъ къ Фаусту является на выручку новое движеніе мысли, французская философія прошлаго вѣка, олице- творенная въ видѣ Мефистофеля. Замѣтьте при этоиъ: обновляющее движеніе мысли представляется въ то же время въ видѣ злаго начала, ничего неспособнаго произвести съ христіанской точки зрѣнія, кром^ зла и гибели: вотъ гдѣ романтизмъ во всей его сущности. И дѣйствительно, мы видимъ, что Мефистофель, съ одной стороны, обновляетъ жизнь Фауста, выводитъ его изъ душной кельи на веселый праздникъ жизни, но это обновленіе ничего не нриноситъ, крошѣ зла и гибели людямъ въ родѣ Грвтхенъ, въ которой олице- творено средневѣковое состояніе дѣтской непосред- ственности—ничего, кромѣ угрызеній совѣсти, стыда и нрваго отчаянья самому Фаусту. Таковъ же передъ вами и байроновскій Манфредъ: высшую, сатанин- скую гордость его составляетъ знаніе; въ знаніи онъ иолагаетъ овнованіе своего человѣчрскаго достоин- ства, и въ немъ же онъ видитъ главный источникъ всѣхъ своихъ страданій, мученій совѣсти, разочаро- ванія и нроклятія, тяготѣющаго надъ нимъ. Припом- ните сцену его встрѣчи съ горнымъ охотникомъ. Въ послѣднемъ олицетворена дѣтская непосредственность среднихъ вѣковъ, и совершенно вѣрно съ характеромъ романтизма Манфредъ видитъ въ этой жизни един- ственную возможность счастія на землѣ; онъ завн- дуетъ охотнику; но согласился- ли бы онъ промѣнять свою участь на его? О, нѣтъ, никогда! Манфредъ гр- товъ вынести лучше еще большія муки, чѣмъ вернуть- ся къ жизни охотника. То : же самое вы видите и во многихъ идеальныхъ герояхъ Шиллера: весь ихъ геро- измъ, вся ихъ идеальность заключаются въ томъ, что они отрѣшаются отъ обыденной рутины жизни, но это именно и служить главною причиной ихъ гибели. Я не думаю отрицать, чтобы люди никогда не гибли вслѣдствіе своихъ возвышенныхъ стремленій или от- того, что они, по своему развитію, становятся въ раз- рѣзъ съ окружающимъ ихъ зломъ и невѣжествомъ; но съ реальной точки зрѣнія, гибель эта представляется вовсе не какимъ-либо фатумомъ, необходимымъ удѣ- ломъ всякаго мало-мальски выдающагося человѣка, его же не прейдеши. Мы видимъ не мало героевъ, возвы- шавшихся надъ міромъ своимъ геніемъ, ученостью, развиііемъ, принесшихъ человѣчеству громадную мас- су пользы, и это нисколько не помѣшало имъ умереть въ глубокой старости отъ какой-нибудь прозаической простуды безъ всякихъ возвышенныхъ, трагическихъ страданій. Мы можемъ найти и другихъ героевъ, умер- шихъ трагически, но трагнческіі конецъ которыхъ проистекъ вовсе не фатально изъ ихъ героизма, а отъ ^ столкновенія различныхъ внѣшнихъ, часто совершен- но случайныхъ причинъ, иногда даже вслѣдствіе предразсудковъ, которые они раздѣляли съ своими со- временниками. Но, съ точки зрѣнія романтизма, ма- лѣйшее возвышеніе человѣка надъ тиной животнаго нрозябанія, малѣйшее пробужденіе въ немъ мысли, чувства и человѣческаго достоинства — представля- лось уже чѣмъ-то такимъ, удѣлъ чего страдать и гибнуть. Первоначально такое представленіе вытекало, какъ мы выше сказали, прямо изъ того впечатлѣнія, какое произвело на дѣтскіе умы движеніе мысли во- семнадцатаго вѣка: движеніе это очаровало ихъ и въ то же время испугало своею смѣлостью. Это было яв- леніе, какое люди испытываютъ при всякой перемѣнѣ