b000000898

245 СТАРАЯ ПРАВДА, 246 И съ другимъ, и съ третьшъ, а Тушина оцѣниваетъ тогда толькоі когда дѣло приходится плохо. IX. Вообще нужно замѣтить,чтововеѣхърѣшитеЛьныхъ драматическихъ моментахъ романа вы не оберетесь нелѣпостей саиаго перваго сорта. У Гончарова за- иѣчается какая-то фатальная способность изображать трагическій паѳосъ своихъ героевъ въ такомъ коми- ческомъ видѣ, что вмѣсто трагическаго чувства въ васъ возбуждается истерическій хохотъ. Посмотрите вы, напримѣръ, на этого Райскаго, который въ рев- нивомъ бѣшенствѣ, какъ сумасшедшій, мечется по са- ду во время сцены въ бесѣдкѣ, вопитъ въ ярости: лщенія, мщенія!... натыкаясь на Полину Карповну, вертитъ ее, какъ куклу, произнося несвязныя рѣчи, и бросаетъ иотомъ въ траву съ крикомъ: , прочь, гади- на!" Посмотрите вы на этого учителя Козлова, кото- рый послѣ того, какъ жена ему изменила и уѣхала отъ него, все смотритъ на дорогу, ожидая ея возвра- щенія, и каждаго мужика, ѣдущаго въ телѣгѣ, при- нимаетъ за возвращающуюся супругу. А что сдѣлалъ Гончаровъ съ бабушкою Татьяною Марковною, уму непостижимо. Онъ заставилъ ее послѣ паденія Вѣры нѣсколько дней пробродить по усадьбѣ въ траі'иче- скомъ паѳосѣ, напошнающемъ сцену лунатизма леди Макбетъ. Къ ужасу всѣхъ дворовыхъ она ходила, хо- дила, ходила по саду, по полямъ, ломая руки и при- говаривая: мой грѣхъ, мой грѣхъ!... А за нею бѣгалъ Райскій съ кружкою молока, которую желалъ подне- сти ей, опасаясь, чтобъ она не умерла съ голоду. Изъ-за чего же такъ распиналась бабушка и въ чеиъ заключался ея грѣхъ? А въ томъ вотъ видите, что разъ въ жизни своей, когда была еще молода, ба- бушка рѣшилась быть женщиной, а не куклой только въ рукахъ своихъ родныхъ. Ее насильно выдавали за графа, а она любила сосѣдняго помѣщика, Тита Ни- коновича. Графъ засталъ сцену свиданія Татьяны Марковны съ ея возлюбленнымъ ночью въ оранже- реѣ— противники чуть не подрались, но Татьяна Мар- ковна ихъ развела и они дали другъ другу слово: графъ, что онъ этой исторіи не огласить, а Титъ Ни- коновичъ — что онъ на Татьянѣ Марковнѣ не женит- ся. Такъ бабушка и осталась весь вѣкъ свой дѣвуш- кой. Мы не будемъ много распространяться о томъ, до какой степени лишена всякато человѣческаго смысла эта драма стараго времени, въ которой все счастье жен- щины было разбито изъ-за родовыхъ предразсудковъ, изъ-за малодушной, жалкой боязни огласки того, чѣмъ люди должны были гордиться, и изъ-за смѣшной ры- царской щепетильности, изъ-за которой два существа, любящія другъ друга, рѣшились на весь вѣкъ остать- ся чуждыми одинъ другому, потому что въ ихъ отно- шенія вмѣшался дрянной негодяй, взявшій съ нихъ совершенно безчеловѣчно, безцѣльно слово, что они никогда не сойдутся!.. И на эту драму своей юности, въ которой все, что было человѣческаго въ Татьянѣ Марковнѣ, ея любовь, самостоятельность въ выборѣ предмета чувства, права на счастіе, — все это было попрано Сальшъ возмутительнымъ образомъ, — ^^на по- добную драку Татьяна Марковна смотрѣла, какъ на <;вой собственный грѣхъ, какъ на свое преступленіе, за которое, вотъ видите ли, провидѣніе наказало ее паденіемъ Вѣры! Вы подумайте только, есть ли здѣсь хоть одна капля здраваго человѣческаго смысла? Но курьезнѣе всего здѣсь не сама Татьяна Марковна, ко- торой могло и въ голову не прійти ломать страшныя комедіи и которая смѣло можетъ заявить свой иро- тестъ противъ разгулявшейся фантазіи Гончарова въ такомъ родѣ, что „батюшка, молъ, Иванъ Алек- сандровичъ, что ты за чучело изъ меня сдѣлалъ, за что ты меня страмишь: ужь мнѣ-то на старости лѣтъ отнюдь не пристало разыгрывать французскія мело- драмы. Не ты ли самъ расхваливалъ меня во всѣхъ пяти частяхъ романа за то, что хоть я по француз- скимъ книгамъ и не училась, а во мнѣ много таится самороднаго здраваго смысла, таКта, сдержанности, проницательности, знанія человѣческаго сердца и умѣнья вѣрно оцѣнивать людскія отношенія, — и вдругъ ты заставилъ меня какъ дуру шальную ша- таться по полямъ, Богъ-вѣсть для чего, только лю- дей тревожить, да Вѣру еще пуще разстраивать... Вѣдь я еще изъ ума не выжила и хорошо понимаю, что этимъ бѣды не сбудешь, а пуй,е только раздуешь ее; только слабые и тщедушные люди мечутся и руки ломаютъ при первомъ горѣ, а мнѣ приходится сей- часъ же иосгіокойнѣе за дѣло приниматься, замазать, заклеить, что можно, Вѣру какъ нибудь утѣшить, да скрутить ее поскорѣе за Тушина, вотъ мое дѣло, а не по полямъ шляться безъ пути*!.. Курьезнѣе всего здѣсь самъ Гончаровъ, который, заставивши бабушку разыгрывать сцену лунатизма леди Макбетъ, самъ умиляется передъ своею фан- тазіею и доходитъ до такого паеоса, что сравниваетъ Татьяну Марковну съ разными историческими герои- нями древнихъ и новыхъ вѣковъ; — Эхо не бабушка! — съ замираніѳмъ сердца, глядя на нее, думалъ Райскій. Она казалась ему одною изъ тѣхъ женскихъ личностей, которыя внезапно изъ круга семьи внходили героинями въ великія минуты, когда падали вокругъ тяжкіе удары судьбы и когда нужны были людямъ не грубыя силы мыщцъ, не гордость крѣпкихъ умовъ, а силы души — нести великую скорбь, страдать, тернѣть и не падать! У него въ головѣ мелькнулъ рядъ женскихъ иетори- ческихъ тѣней въ параллель бабушкѣ; видѣлась ему въ ней— древняя еврейка, іерусалииская госпожа, родоначальница племени— еъ улыбкой гбрдѳливаго презрѣнія, услышавшая пронесшееся въ народѣ глухое пророчество' и угрозу: «снимется вѣнецъ съ народа, . не узнавшаго носѣщенія», .«придутъ рим- ляне и возьиіутъ!» Не повѣрила она, Считая незыб- лемымъ вѣнецъ, возложенный рукою ІегОвы на голову Израиля. Но когда насталъ часъ— «пришли римляне и взяли»і она постигла, откуда палъ не- отразимый ударъ, встала, сняла свой вѣнецъ, и молча, безъ ропота, безъ маібдушныхъ слезъ, кото- рыми омывали іерусалимскія стѣны мужья, разбивая о камни головы, только съ окаменѣлымъ ужасомъ покорности въ глазахъ пошла среди павшаго цар- ства, въ великомъ безобразіи одеждъ, туда, куда вела ее рука Іеговы, и такъ-же,— какъ эта бабушка теперь — несла святыню страданія на лицѣ, будто гордясь и силою удара, ностигшаго ее, и своею силою нести его... Пришла въ голову Райскому другая царица скорби, великая русская Мареа, ско- ванная, истерзанная московскими орлами, но со- хранившая въ тюрьмѣ свое величіе и могущество скорби по погибшей славѣ Новгорода, покорная