b000000898

233 старая Правда. 234 есть человѣческаго въ человѣкѣ! Но что-жь дѣлаіь, въ бережковской сферѣ такія явленія до того обыден- ны, что иной, воспитанный на этой почвѣ, иожетъ на- ходить въ нихъ, пожалуй, особенную прелесть. Вы не- рѣдко можете встрѣтить здѣсь дѣвушекъ, которымъ заранѣе, въ видахъ предусмотрительности, строго вну- шено, что каждый мужчина, будь онъ ангелъ во пло- ти, если только вздумаетъ говорить о любви, непре- мѣнно коварный обольститель и губитель, что малѣй- шій разговоръ о любви за глазам старшихъ самъ по себѣ есть уже преступленіе и наноситъ дѣвушкѣ без- честіе, а потому, едва коварный мужчина о любви за- икнется, благонравная дѣвушка сейчасъ-же должна убѣжать стремглавъ, или же зажать руками уши и отослать коварнагомужчину къ папенькѣ и маменькѣ. Послѣ этого, чего-же можно было и ожидать отъ хорошихъ инстинктовъ Іареиньки. Всѣ они остава- лись на степени безсознательныхъ порывовъ; — отчего же между ѣдою и ѣдою не сдѣлать было какого-ни- будь добра, не оказать ласки? Но въ основаніи жизнь Марѳиньки оставалась жизнію пасущейся овцы, а въ перспективѣ, съ лѣтами, молодымъ хорошимъ поры- вамъ предстояло угаснуть, какъ это всегда бываетъ въ бережковской сферѣ, и изъ Марѳиньки обѣп],аетъ выйти жирная супруга Викентьева, любящая посплет- ничать, покушать, поспать и распложать дѣтей, ко- торыхъ, по примѣру бабушки, она способна будетъ только закармливать и запаивать. П. Райскій отличается и отъ Вѣловодовой, и отъ Іар- еиньки тѣмъ, что въ немъ никто никогда не только не подавлядъ вдеченій, но не заботился хоть сколько нибудь регулировать ихъ. Въ то же время онъ иолучидъ высшее университетское образованіе съ разными воз- вышенными стремленіями и свободомысліемъ. Нако- нецъ у него была сознательная цѣль въ жизни — стремленіе къ художественной дѣятельнрсти, и онъ мечталъ посвятить ей всю свою жизнь. Но такова была почва бережковской сферы, что да- же такія, сами по себѣ хорошія вещи, какъ свобода воспитанія, высшее образованіе, сознаніе цѣли жизни, были безсильны произвести что-нибудь на ней: высо- кія идеи оставались на этой почвѣ красивыми словами, произносимыми за ѣдою и послѣ ѣды, а цѣль остава- лась вѣчною цѣлью безъ достиженія, и въ результатѣ получалась таже животная жизнь быка, пасущагося въ стадѣ бабушкиныхъ коровъ и жаждущаго вожде- лѣнія. Когда Райскій развилъ передъ Вѣловодовой весьма картинно бытъ крестьянъ и привелъ ее въ испугъ, у Вѣловодовой возникъ послѣ этого естествен- ный вопросъ: — А вы сами, соивіп, что дѣлаете съ этими не- счастными: вѣдь у васъ тоже мужики и эти... бабы? спросила она съ любопытствомъ. И что же отвѣчалъ ей Райскій? — Мало дѣлаю, или почти ничего, къ стыду моему, или тѣхъ кто меня воспитывалъ. Я давно вышелъ изъ опеки, а управляетъ все тотъ-же опекунъ— и я не знаю< какъ. Есть у меня еще бабушка, въ другомъ. уголкѣ — тамъ какой-то клочокъ зеыдн- ѳсть: въ ихъ рукахъ все же лучше, чѣмъ въ моихъ. Но я, по край- ней мѣрѣ, не считаю себя вправѣ отговариваться не- вѣдѣніемъ жизни — знаю кое-что, говорю объ этомъ, вотъ хоть-бы и теперь, иногда пишу, спорю — и все же дѣлаю. Но кромѣ того я выбралъ себѣ дѣло: я люблю искусство и... не много занимаюсь... живописью, му- зыкой... пишу... досказалъ онъ тихо, глядя на кон- чикъ своего сапога. Какъ вамъ нравится безцеремонная наглость этого отвѣта: вы, молъ, ничего не дѣлаете, по крайней мѣрѣ, отъ невѣдѣнія, а я такъ знаю, и все-таки ничего не дѣлаю, а такъ — немножко рисую, немножко бренчу, немножко пишу... Да иначе не могло и быть съ Райскимъ на береж- ковской иочвѣ: самьваъ положеніемъ своимъ въ каче- ствѣ пасущагося быка онъ былъ освобожденъ отъ вся- кой цѣли въ жизни, отъ всякнхъ обязанностей, и ему предоставлено было ѣсть, ѣсть и ѣсть, а въ проме- жуткахъ между ѣдою — вожделѣть. . , Съ самаго дѣтства своего онъ былъ воспитанъ такъ, что каждая прихоть его сейчасъ же исполня- лась; онъ не привыкъ себѣ отказывать ни въ чемъ; и когда выросъ, положеніе его нисколько не измѣнилось: онъ продолжалъ .имѣть полный досугъ и возможность предаваться свободно минутнымъ влеченіямъ. Зачѣмъ стадъ бы онъ пригвождать себя къ мольберту, слыша громъ музыки и пѣсни за окномъ, — все равно онъ могъ заняться живописью и завтра, разсуждал, что дѣло отъ него не уйдетъ. Такимъ образомъ, вся жизнь Райскаго заключалась въ вѣчной игривой смѣнѣ впе- чатлѣній и свободной, безотчетной отдачѣ себя сегод- няшнему влеченію. Этимъ строемъ жизни опредѣляет- лк вся безсодержательность Райскаго, вся его непо- слѣдовательность въ убѣжденіяхъ, стремленіяхъ, чув- ствахъ и поступкахъ. Про людей такого рода вы мо- жете сказать, что они безхарактерны, дрянны, но по- падете въ большой иросакъ, если скажете, что они исключительно честны, добры, или столь асе исключи- тельно низки и злы. Въ жизни подобныхъ людей все возможно, все зависитъ у нихъ отъ того, какой най- детъ на нихъ стихъ, подъ какимъ впечатлѣніемъ они въ данную минуту дѣйствуютъ; виродолженіе одного дня они способны бываютъ надѣлать и отвратитель- ныхъ гадостей, и удивить людей своимъ благород- ствомъ и даже геройствомъ. Таковъ передъ вами Рай- скій впродолженіе всего романа, и Гончаровъ весьма тонко прослѣдилъ этотъ типъ во всѣхъ его иревраще- ніяхъ, выдержавъ его до конца. Сначала Райскій, подъ впечатлѣніемъ анатіи Бѣдоводовой, проиовѣды^і; валъ ей о свободѣ чувствъ, указывалъ на улицу, на толпу, порицадъ предковъ, свѣтскія приличія и родо- вые прёдразсудки, мѣшающіе человѣку наслаждаться жизнью; но потомъ, когда явился на сцену, гр. Мала- ри, Райскій весь отдался новому впечатлѣнію, ревно- сти, и забывши всѣ свои предыдущія ироповѣди, на- чалъ, напротивъ того, опираться на тѣ же прёдраз- судки родоваго быта, которые прежде порицалъ: « — А! векричаіъ РайСЕІй: — вы защищаете его — поздравляю! Такъ вотъ на кого упали лучи съ вы- соты Олимпа! Кузина! кузина! на комъ вы удостои- ли (Остановить взоры! Опомнитесь, ради Бога! Вамъ ли, съ вашими понятіяии, снизойти до кзкого-то