b000000898

231 СТАРАЯ ПРАВДА. 232 ничиваетъ бабушка. Она даетъ бѣлье, обувь, приду- маетъ какой-ннбудь затѣйливый сарафанъ, истра- тить всѣ свои карманныя деньги и долго поеіѣ того экономничаѳтъ. Только пьяницъ, какъ бабушка же, не любила и однажды даже' замахнулась зонтикомъ на мужика, когда онъ, пьяный, хотѣлъ ударить при ней жену. Когда идетъ по дѳревнѣ, дѣти отъ нея безъ ума; они, завидя ее, бѣгутъ къ ней толпой, она раздаетъ имъ пряники, орѣхи, иного приведетъ къ еебѣ, умоетъ, возится съ ними. Веѣ собаки въ деревнѣ знаютъ и любятъ ее; у ней есть ліобимыя коровы и овцы. Она никогда не задумавалась и смотрѣла на все бодро, зорко». Но всѣмъ этимъ иеіинно-человѣческшъ проявле- ніямъ, которыя одни только выдѣлялись надъ омутомъ чисто животнаго прозябанія бережковской среды, предопредѣлено было оставаться на степени безсозна- тельныхъ инстинктовъ. Они не могли въ младенче- скомъ, неразвитомъ умѣ Марѳиньки дорости до степе- ни сознательной системы, не могли сдѣлаться руково- дящею цѣлью и наполнить всю жизнь дѣвушки, пото- му что все въ бережковской средѣ не направляло къ этому пути, а напротивъ, отклоняло. Мы видимъ, что, вопервыхъ, бабупша, на которую Марѳинька смотрѣла чуть-что не какъ на святую, болѣе была склонна обуздывать хорошіе порывы Марѳиньки, чѣмъ поощ- рять ихъ и развивать: бабушка, съ точки зрѣнія сво- его родоваго скопидомства, журила Марѳиньку за ра- сточительность и старалась всячески ограничивать ея щедрость. Виііѳнтьевъ, женихъ Марѳиньки, болѣе былъ склоненъ бѣгать со своею невѣстою въ запуски и слу- шать соловьевъ, чѣмъ задаваться в&просами о цѣляхъ жизни и обязанностяхъ человѣка. А сама Марѳинька была до тажой степени лишёна всякой умственной са- модѣятельности, малѣйшаго проявленія воли, что для нея не только немыслимо было опредѣлить какую-лн- бо самостоятельную, сознательную цѣль жизни безъ бабушкинаго совѣта и воли, но даже тамъ, гдѣ она хорошо знала, что дѣйствовала по бабушкиному бла- гоусмотрѣнію, она приходила въ недоумѣніе, робѣла н окончательно терялась, когда дѣло выходило изъ ряда обыкновеннаго, а бабушки не было подъ бокомъ для того, чтобы скомандовать: шагни вотъ туда, по- вернись такъ. Сцена слушанья соловьевъ и объясне- нія Викентьева представляется, правда, нѣсколько утрированной. Младенческая наивность молодыхъ лю- дей, незнавшихъ, что такое съ ними происходитъ, вы- ходитъ слишкомъ уже аркадскою, словно будто объ- ясняются въ любви въ райскихъ садахъ Адамъ и Ева, никогда еще ничего не слыхавшіе о любви, а между тѣмъ Гончаровъ заставляетъ Марѳиньку и Викентье- ва читать современные романы и анализировать ихъ въ горячихъ спорахъ. Но при всемъ томъ, въ сценѣ этой есть одна очень вѣрная черта, совершенно въ духѣ Марѳішьки: когда Викентьевъ объяснился по со- ловьиному Марѳинькѣ въ своей любви, она вдругъ пришла въ страшный нспугъ, начала плакать и обви- нять своего милаго въ нечестности: — Вы нечестный, вы заставили бѣднуіо дѣву^шку высказать поневоле, чего она никому, даже Богу, отцу Василію, не высказала бы... А теперь, Боже мой, какой ерамъ! И этотъ «божій младенецъ», по выраженію Татья- ны Марковны, опять залился искренними слезами раскаяніл. — Нечестно, нечестно! говорила она: — я васъ уже теперь не люблю. Что скажутъ, что подумаютъ обо мнѣ? Я пропала. И далѣе: — Соловей все объяснилъ намъ, сказалъ , Ви- кентьевъ: — мы оба выросли и созрѣли сію минуту, вотъ тамъ въ рощѣ... мы уже не дѣти. — Отъ того и нечестно было говорить -мнѣ, что вы сказали: вы поступили какъ вѣтренникъ — не- честно дразнить дѣвушку, вырывать у ней секретъ... — Не вѣкъ ліе ему оставаться секретом^ когда- нибудь и кому-нибудь высказали бы его... Т^акъ ли? Она подумала. — Да, сказала бы: бабушкѣ на ушко и потомъ спрятала бы голову подъ подушку на цѣлый день. А здѣсь... одни. Боже мой! досказала она, кидая взглядъ улсаса на него. — Я боюсь теперь показать- ся въ комнату: какое у меня лицо — бабушка сей- часъ замѣтитъ... — Ангелъ! прелесть! говорилъ онъ, нагибаясь къ ея рукѣ: — да будетъ благословена темнота, роща и соловей! — Прочь, прочь! повторила она, убѣгая опять на крыльцо: — вы опять за дерзости! А я думала, что честнѣе и скромнѣе васъ нѣтъ на свѣтѣ, и бабуш- ка думала тоже. А вы... — Какъ же было честно поступить мнѣ? Кому мнѣ сказать свой секретъ? — На другое ушко бабушкѣ, и у ней спросить, люблю ли я васъ. — Вы ей ныньче все окажите. — Это все не то будетъ: я ужь виновата перѳдъ ней, что слушала васъ, расплакалась. Она огорчит- ся, не проститъ мнѣ никогда, а все вы!.. Вы, можетъ быть, подумаете, что такая сцена обна- руживаетъ младенческую наивность, эдемскую чи- стоту Марѳиньки. — Ни чуть не бывало. Дѣвушка мо- жетъ быть крайне неразвита, невинна и чиста до полнаго невѣдѣнія всѣхъ конечныхъ проявленій люб- ви, — и все-таки она можетъ быть вполнѣ свободньшъ чедовѣкомъ въ высказываньи своей страсти; мало того, на почвѣ истинной, безъискусственной невинности и чистоты дѣвушка скорѣе можетъ выслушать безъ сму- щенія признаніе любимаго человѣка и отвѣтить ему такияъ же признаніемъ, ни мало , даже не покраснѣвъ при этомъ; что тутъ худаго и преступнаго, можетъ думать она, что я люблю и меня любятъ. И напротивъ того, разные ужасы, ужимки и восклицанія въ родѣ того, что: ахъ, что вы сказали! ахъ, какъ это можно! ахъ, что вы это!.. Что подумаетъ бабушка и пр. — всѣ подобныя наивничанья нисколько не отрицаютъ са- маго развращеннаго воображенія и даже чаще всего бываютъ слѣдствіемъ его. — Я вовсе не думаю -пред- полагать, чтобы у Марѳиньки было развращенное во- ображеніе. — Я хочу только сказать, что весь этотъ ужасъ при объясненіи Викентьева, всѣ эти слезы и укоры были вовсе не безъискусственньшъ проявле- ніемъ ея наивности и чистоты, а напротивъ того, все это было крайне искусственно и неестественно, все это было прямо навѣяно на дѣвушку бабушкинымъ воспитаніемъ. Вы подумайте только, сколько нравственнаго безо- бразія во всемъ этомъ: дѣвупжа любитъ человѣка, ко- торый сдѣлался для нея дороже жизни, и когда этотъ человѣкъ говоритъ ей, что и онъ ее любитъ, она вдругъ приходитъ въ ужасъ, начинаетъ плакать, го- воритъ, что онъ нечестный, что онъ сдѣлалъ какую- то подлость!.. Не извращено ли здѣсь все, что только