b000000898

195 ДМИТРІЙ ИВАНОВИЧЪ ПИСАРЕВЪ. 196 Софья Дмитріевна умерла, ея родные и друзья не за- недлиди, конечно, объяснить ея смерть прямо, какъ слѣдствіе знакомства съ такими зловредными людь- ми, какъ друзья Пушкина. , Когда я рядомъ съ отцомъ ея — говорить Панаевъ — шелъ за ея гробомъ, онъ сказалъ мнѣ: если бы она слѣдовала вашимъ совѣ- тамъ и сохранила вашу дружбу — мы не провожали бы ее на кладбище'. Чтобы еще нагляднѣе очертить отношеніе Пушісина и передовыхъ людей его времени къ современной имъ дѣйствительности и отношеніе этой дѣйствительности къ нимъ, выпишемъ одну стро- фу, неломѣщенную въ романѣ Пушкина: Ноеиіъ онъ красную рубашку, Піатокъ шелковый кушакомъ, Армявъ татарскШ на распашку И шапку съ бѣлымъ кознрькомъ; — Но только симъ уборомъ чуднымъ, Беэиравствепиымъ и безразеудиымъ, Была весьма торчена Ею сосѣдка Дурта, А еъ пей Мизипчтоп. Евгеній, Быть можвѵіъ, толки презиралъ, Быть можетъ, и про пихъ не зпалц Но всѣхъ свтіхъ обыкиовеит Не измппялъ въ угоду иш: За то былъ блияюнимъ иестерпимг. Натуры мелкія, плоскія и пустыя вполнѣ удовле- творялись подобнаго рода ребяческими протестами про- тивъ окружавшей ихъ пошлости. Наряжались они ка- кими нибудь шутами, на зло Дуриной или Мизинчико- ву, требовавшимъ, чтобы человѣкъ ни рднимъ пят- нышкомъ на воротпичкѣ рубашки не отличался отъ принятыхъ обычаевъ и приличій, осмѣивали какую нибудь ходячую пошлость, устраивали какой нибудь фантастическій кутежъ, идущій совершенно въ раз- рѣзъ съ законами порядочности, умѣренности и бла- гочинія, въ родѣ тѣхъ кутежей Анатоля Курагина съ надзирателемъ, посаженнымъ верхомъ на медвѣдя, ко- торые описаны въ романѣ Толстаго, — и такіе люди вполнѣ бьии счастливы и довольны своею жизнію. Но ножетъ ли подобнаго рода отношеніе къ окружающей пошлости удовлетворить натуру мало-мальски глубо- кую, цѣльную, активную. Такая натура никогда не можетъ быть удовлетворена однимъ отрицательнымъ отношеніемъ къ жизни или одними безплодными мел- кими протестами, выражаемыми въ предѣлахъ своей собственной личности; для нея необходимъ какой ни- будь положительный трудъ, который приносилъ бы осязательную пользу людямъ, — а если нѣтъ такого труда, въ такомъ случаѣ никакой комфортъ, никакія развлеченія, ник акія чувственныя, умсівенныя или моральный утѣхи не могутъ удовлетворить человѣка, и удѣіъ такого человѣкъ — вѣчная скука праздности, вѣчная мучительная тоска, которую ничѣмъ не раз- сѣять, вѣчная жажда, удовлетворить которую нѣтъ человѣческой возможности. Эту скуку, тоску, жажду, эти муки Тантала испытывали всѣ лучшіе люди вре- менъ Пушкина, и Евгеній Онѣгинъ является передъ нами представителемъ этихъ людей. Писаревъ совер- шенно правъ, говоря въ своей статьѣ, что скука Оне- гина прямо происходила отъ недостатка положитель- наго, разумнаго и полезнаго труда въ его жизни, но онъ неправъ въ то же время во многихъ отношеніяхъ. Вопервыхъ, онъ неправъ, говоря, что скука Онѣгина не имѣетъ ничего общаго съ недовольствомъ жизнью, что въ этой скукѣ нельзя подмѣтить даже инстинктив- наго протеста противъ тѣхъ неудобныхъ формъ и от- ношеній, съ которыми мирится н уживается по прн- вычкѣ и по силѣ инерціи пассивное большинство, что скука эта есть не что иное, какъ простое физіологи- ческое послѣдствіе очень безпорядочной жизни; что, наконецъ, она есть видоизмѣненіе того чувства, ко- торое нѣмцы называютъ Каігепіаштег и которое обыкновенно' посѣщаетъ каждаго кутилу на другой день послѣ хорошей попойки (см. 129 стр. ч. 3). Бо- лѣзнь Каігепіаштег, заключающаяся въ безпричин- ной хандрѣ, безпокойномъ настроеніи духа, соедннен- номъ съ угрызеніями совѣсти, есть явленіе миіутное, скоропреходящее въ жизни кутилы и донъ-жуана; она является, какъ пресыщеніе послѣ излишествъ, и бы- стро проходить, смѣняясь новыиъ разгуломъ и увле- ченіями. Анатоль Курагинъ въ романѣ Толстаго „Вой- на и миръ" тоже, по всей вѣроятности, могъ испыты- вать порою Каігещаттег, но едва являлся онъ на балъ или пріятельскую пирушку, онъ забывалъ о всѣхъ свонхъ катценъямераз^ъ и увлекался виномъ и женпщнами съ полнымъ самозабвеніемъ дикаря. И да- же, когда подъ старость лѣтъ Курагины доходятъ до полнаго истощенія сйлъ, они, вслѣдствіе этого, вовсе не предаются онѣгинской скукѣ, не зѣваютъ на ба- лахъ и балетъ имъ не надоѣдаетъ; не въ силахъ вку- шать наслажденій молодости, они обыкновенно обли- зываются и таятъ, стараясь всячески возбуждать свою плоть какими нибудь насильственными способами. Онѣгинъ же былъ молодъ, силенъ, а между тѣиъ всѣ такъ-называемыя вНаслажденія' опротивѣли ему; онъ скоро увидѣлъ мелкость и пошлость ихъ; онинетогли удовлетворить въ немъ жажды жизни, и тоска Онѣги- на была не чета КаЬещаштег'у Курагина. Съ другой стороны, Писаревъ неправъ, отдѣляя почему-то рѣзкою чертою типъ Онѣгина отъ типовъ Чацкаго, Рудина и Бельтова. Чацкій былъ тотъ же Онѣгинъ, только Онѣгинъ болѣе юный, неопытный, незнающій, какіе люди вокругъ него. Разочарованный Онѣгинъ зѣвалъ и молчалъ среди салоновъ, или от- пускадъ какія нибудь короткія заиѣчанія, сарказмы, потому что онъ очень хорошо зналъ, что проповѣды- вать высокія идеи Фамусовымъ, князьямъ Тугоухов- скимъ, Молчалиныиъ или Загорѣцкимъ — все равно, что метать бисеръ передъ свиньями. Въ этомъ отно*- шеніи Онѣгинъ представляется намъ гораздо умнѣе Чацкаго, который разражался громовыми тирадами въ салонѣ Фамусова не для чего инаго, какъ для того, чтобы прослыть сумасшедшимъ въ глазахъ людей, ко- торые, не слушая его, преспокойно танцовали въ это время мазурку. Педаромъ, вслѣдствіе этого, роль Чац- каго не удавалась вполнѣ ни одному актеру, бравше- муся за нее, и никогда не удастся: актеру представ- ляется здѣсь выполнить невозможное — представить передоваго ч^ловѣка, который казался бы зрителямъ умнѣе всѣхъ прочихъ дѣйствующихъ лицъ комедіи и въ то же время выдѣлывалъ-бы передъ публикой не- вообразимыя глупости. И эта глупость Чацкаго вовсе не природное качество его, которое ставило бы его безусловно ниже Онѣгина. Ее можно объяснить тѣмъ, что Чацкій со школьной скамьи прямо уѣхалъ за гра-