b000000662

иривлекает мастеров XVI века прежде всего своим драматическим пафосом, суровой мощью своих образов, широтой эпических полотен и тем духом не- укротимого мессианизма, который был особѳнпо близок и понятен эпохе Гроз- ного. Изографы предпочитали черпать из библии патетические сюжеты (Иисус Иавин, Гедеон, исход иудеев из Египта), в то время как интимно-лирические мотивы библии их почти вовсе не привлекали. Наконец, изографам импониро- вал характерный для библии культ грозного божества, руками царей и про- роков сокрушавшего народы и государства и истреблявшего ереси и крамолу. Уже не порыв набожной мечтательности проникал живопись, не пафос оправ- дания человека, как у Дионисия и его предшественников, но пафос возмездия, суда над нечестивцами и торжества высшего, непреложного закона. Интересно отметить, что и в литературе XVI века, например, в житиях, сложившихся в иосифлянской среде, большую роль играла тема беспощадного возмездия (например, карательный характер чудес в повестях «Волоколамского патерика», в житии Герасима Болдинского и др.). В росписи Золотой палаты идея высшей законности, торжествующей над миром личного и единичного, была, между прочим, олицетворена в фигуре ангела, который в правой руке держит весы, а в левой меч (в композиции «Правда же избавляет от смерти»), а также в образах притчи о благочестивом царе Езекии и греховном царе Анастасии. «Спящу царю Анастасии, — гласила подпись под картиной, — и видя во сне муяга страшна, держаще хоротию в руку, и разогнув и обрете в ней вся своя злые дела. Ангел к нему рече с лютостию: Благочестие виде Езекиево, приложи бог лета. Твое же виде много согрешение, отсецает лета. И порази его скипе- тром». Изображение смерти в образе «мужа страшна» вызывает в памяти анало- гичный образ из возникшей в XVI веке популярной в древнерусской литературе «Повести и сказании о прении живота со смертию», где некоему храброму мужу внезапно является смерть, «образ имея страшен, а обличие имея чело- веческо, — грозно ж видети ее и ужасно зрети ее». А'страшающий, апокалип- тический образ смерти в виде скелета на белом коне, попирающего груду людских костей и черепов (табл. ХЪИ), а также апокалиптические фигуры грозных ангелов, вызывающих человечество на суд высшего судии, изображены на воротах ярославского Спасо-Преображенского монастыря (1564). В XVI веке появляются иконы, изображающие посмертные ваказания, рисующие мрачные картины загробных мучений (например, икона «Богач в аду» в Московском Историческом музее). В сценах смергн (на Голгофе, в надгробном плаче, в плащаницах) подчеркивается страданиебесси.іьпого тела, из-под плоти которого выступают скелет, ребра, кости (например, в «Распятии» 1570 года в Третьяковской галлерее, во многих шитых плащаницах); в эти сцены художник вносит аффектированное страдание (например, Мария, пада- ющая без сознания на руки своих спутниц в «Распятиях» XVI века). В живописи XVI века сказывается ощущение «здешнего» мира, как леягащего во зле, пере- живание противоречия мѳасіу материальным миром, ходом земной яшзни и требованиями, првД7>являемыми грозным божеством. В живописи второй поло- вины XVI века, утратившей гуманистическое содержание предшествующей эпохи, вновь выражались угрозы устрашающей религии, сокрушение о грехах, покаянные настроения, искание спасения в аскетизме. Большое распростране- ние получают «подвижнические» иконы, изобраніавшие святых, аскетов, само- истязателей, юродивых; в то же время в живописи выдвигается жанр «виде- ний», принимающих подчас характер тревожных пророчеств о грядущих бедствиях (например, «Ви^ение пономаря Тарасия», икона Новгородского музея). Эсхатологические мотивы и апокалипсис прочно входят в XVI веке в обиход русской живописи, произведения которой населяются с} мрачными и грозными 5 Б. в Михайловский и Б И. Пуриисев (і.^