b000000662

массу сведений но самым различным отраслям знания: богословию, филосо- фии, географин, истории, естествознанию, астрономии и т. д. Конечно, никак не следует преувеличивать нрогрессивных тенденций подобных произведений. Все они рождались в лоне древнерусского традиционализма. Их основная за- дача — всестороннее подведение итогов под выработанные издавна начала, прави.іа и обычаи в целях пресечения дальнейших «шатаний» вековых устоев. В главе 39-й «Стоглава» торжественно декларируется тезис о принципиальной незыблемости законов и преданий отцов. Но уже самая тревога но случаю «шатания» устоев старины в XVI веке — факт достаточно знаменательный. Превращение Руси в обширное гос>'дарство, вступавшее во все более интен- сивное и многообразное общение с культурами Запада и Востока, хотя и вы- зывало противодействие новшествам со стороны отечественного традициона- лизма, по вместе с тем пепзбе;кпо стимулировало «шатание» вековых устоев. Распространение «фрязи» на Руси принимает более широкие масштабы как раз с XVI века. Вместе с тем намечается своего рода экспансия русской к}'льтуры за пределы Московского государства: проііикновенве русской живо- писи в Грузию (куда Грозный посылал своих придворных иконописцев царю Александру для росписи иверских церквей), затем в Молдаво-Валахию, где рус- ские иконы и миниатюры оказали значительное влияние на судьбы местного искусства и где в XVII веке расписывали церковь в Яссах мастера царя Ми- хаила Федоровича ^. В этих условиях подт.ем стремлений к универсальному охвату всей суммы возможных званий и представлений, при всем своем арха- изирующем традиционализме, все же определенным образом отралсал выход древнерусской национальной культуры на более широкую историческую арену, — обстоятельство, значение которого нельзя недооценивать. Но значение это состояло не только в расширении пределов и, так сказать, в характерном для XVI века пафосе количества, но и в том, что внутренняя экспансия русской культуры, неразрывно связппная с преодолением материальных и духовных преград феодального партикуляризма, создавала предпосылки (пусть всего лишь предпосылки) для зарождения нового строя идей, нового отношения к миру, более широкого и глубокого, чем это могло иметь место в предшествующий период. В XVI веке, например, окончательно обретает плоть и кровь идея русской нации и ее творческой самобытности, решительно пробивающаяся сквозь толщу официозного неовизаптизма. Так, наряду с архаизирующими соборами, о которых шла речь выше, на Руси в ХЛ'^1 веке возникают глубоко своеобраз- ные сооружения, словно бросающие вызов властным нормам византийской эстетики (Коломенская церковь, 1532, Дьяковская церковь, 1547, храм Василия Блаженного в Москве, 1555 — 1570, и др.). Аналогичные сдвиги и контрасты можно наблюдать и в русской живописи XVI века. Крушение эстетики ХЛ^ века, с одной стороны, открывало дорогу расцвету авторитарной символико-догмати- ческой иконописи, из мира преренессансного гуманизма уводившей в призрачное царство теологических спекуляций, по рядом с этим и отчасти даже в пре- делах названного жанра проявляются острое чувство жизни и пафос творческой самобытности. Изограф XVI века начинает ценить конкретность жизненных проявлений, из вневременного мира дионисиевской лирики он перешагивает в драматическую область мировой и, в частности, русской истории. Возрождая архаический культ статических репрезентативных образов, как древле застыв- ших в торжественном молитвенном предстоянии, он в то же время научается ценить динамизм и драматизм иных социально- исторических и психологических ситуаций и даже доводит его в своих произведениях до высокой степени на- пряжения, переходящего подчас в область аффектированного. Вся эта сложность и противоречивость художественного стиля XVI века находит свое выражение и в монументальной живописи названного столетия, 61