b000000662

«латинское мудрование» (например, осужденное Висковатым, но санкциониро- ванное собором изображение «Христа, покрытого херувимскими крыльями», почерпнутое из западноевропейской лсивописи, и др-)- Речь шла об упомяну- той уліе аллегорической росписи царских палат, а такисе о символико догма- тических иконах, приобретших в XVI веке широкое распространение. Своим авторигеюм собор решиіельно закрепил успех символико-догматического лганра. И, конечно, собор имел веские основания встать на защиту мастеров спѵіволико-догматической икопописп. Последняя была кровно связана с проти- воеретическим двплсепием иосифлянства. Поэтому протест Висковатого не мог прозвучать на соборе иначе, как глас вопиющего в пустыне. И то, в чем Виско- ватыЁ усматривал подчас попрание традиций и злокозненную новизну, означа э отталкивание от привычных норм искусства XV века и утверлідение основ нового стиля, в котором архаизирующий элемент, несмотря на «фрязь», а зача- стую даже и благодаря «фрязи», проступал достаточно резко. На обломках рублевско-дионисиевского гуманизма вырастал культ абстракт- ного догмата, абсолютно безразличного ко всему частному и единичному. Икона превращалась в «зерцало» теологических спекуляций. Живопись }сту- пала место эмблематической идеографии (композиции «Верую», «София, пре- мудрость божия», «Ты еси иерей», «Христос благое молчание» и многие другие *=), черпавшей свои образы-формулы из идейного арсенала русской схола- стики, запоздалый расцвет которой на Руси падает на ХѴГ и XVII века, в то время как на Западе схоластика уже в XV веке в основном завершила круг своего развития, и тем самым был открыт путь критической мысли, освоболгден- ной от п^т фидеизма. На смену изограф} -лирику пришел изограф-ритор, хитро- умный рассуждаіель, составитель замысловатых символнко-а.ілегорпческих компо- зиций, в которых умозрительно истолковывались нормы и связи мироздания. Человек топул в страшных просторах макрокосма. Недавний суверен иск5С- ства, он превращался в частицу громоздкого универсума, подчиненного принципам теологической иерархии, подобно ступенчатой пирамиде, устре- млявшейся к подножию трона всевластного и грозного Пантократора. Собор имел все основания торжественно отвергнуть недоумения Висковатого: симво- дико-аллегорические «мудрования» изографов вполне соответствовали духу иосифлянства. Но вместе с тем эти «мудрования» были знаменательны и в дру- гом отношении. Они представляли собой попытку подняться до осознания мира в его универсальной це.гостности и сложности. Понятно, что эта попытка раскрывалась еще преимущественно в фантастически-теологической форме, вполне соответствовавшей характеру тогдашних воззрений на мир. Ведь библия, творения отцов церкви, Козьма Индикоплов и хронографы продолжали оста- ваться непререкаемыми авторитетами. Но как бы то пи было, а кругозор изо- графа XVI века заметно расширялся. Уже смутно назревало «открытие мира». Последний начинал привлекать мысль и взор художника многообразием своих связей и проявлений, и в иллюзорное царство теологических спекуляций уліе врывались, правда, еще достаточно условные, образы материальной действительности. Искзсство претендовало на то, чтобы стать всеобъемлю- щим бресніпт тппсіі (зерцалом мира), своего рода универсальным компенди- умом сложившихся па Руси представлений о мире. Это было вполне в стиле русского XVI века, являвшегося в области культуры по преимуществу веком кодификаций и энциклопедий. Именно в XVI веке появились такие монумен- тальные памятники кодификационно-энциклопедических начинаний древней Руси, как труды митрополита Макария, «Стоглав», «Домострой», «Грознен- ский летописный свод», «Степенная книга», «Луцидариус», «Азбуковник» и др. Последний, например, в форме толкового словаря непонятных слов, широко используя источники, как переводные, так и оригинальные, содержал во