b000000662

очень редкого образа Хряста в виде босого нищего, в рубище, с сумой и посохом, пришедшего к занятому монастырский пиршеством игумену и аро- гнаняого ИИ (на сюжет «Слова о некоем игумене»). Ведущий видом монументальной живопаси эпохи Комнѳнов являлась мо- заика. Граднпии мозаической живописи ощутимы и во фресках XI — XII ве- ков, декоративных по своему стилю. На новгородских фресках второй поло- вины XIV века сгиль становится живописным. Светотень играет большую роль, моделировка лишена скульптурности, носит чисто живописный характер; основ- ным средством трактовки являются цветные пягиа, стушеванные, не резко со- поставленные (например, коричневое рядом с красноватым, зеленоватое рядом с желтым и т. д.), постепенный переход от светлого к темному. Легкие контуры стушевываются, иногда вовсе тают; в этих фресках нет графичности, линия не играет ведущей роли, бегло намеченный рисунок получает эскизный характер ^. Живописный иллюзионизм новгородских фресок XIV века, вытеснивший плоскостный декоративизм предшествующей живописи, явился безусловно ша- гом вперед в направлении более свободного, более верного природе, более реального изображения действительности. Однако не следует преувеличивать реалистичности этого искусства ^. Волотовскиѳ фрески, создавая средствами живописного стиля известное впечатление глубины, не дают того ощущения материальной наполненности, плотности, весомости форм, которое налично, например, в живописи Рублева и его круга. Фигуры на волотовских фресках кажутся реющими в дымке, тающими, призрачными '. Если прогресс в реали- стическом изображении дѳйсгвитѳльносги волотовские фрески разделяют со всем новым восточноевропейским, в том числе константинопольским, искус- ством XIV века, то специфичным для них является выражение интенсивного переживания, субъективизм, преобразующий в известном направлении все изображаемые формы. Искусство Рублева вызывает впечатление подлинной оживленности, органической жизни, телесности форм человека, ощущение мате- риала в неодушевленных предметах (например, ткани одежд), реальности мате- риального мира. У новгородских фрескистов и Феофана изображаемый мате- риальный предмет выглядит «феноменом», иллюзией, созданной творящим духом и готовой вот-вот рассеяться. Эта живопись стоит ближе, чем рублевская, к средневековому спиритуализму, который получает в пей более утонченное выражение, чем в искусстве предшествующей эпохи. Статичность, застылость старого искусства сменяются в новой новгород- ской живописи жизненностью не только и даже не столько в смысле более правдоподобпого изображения явлений, сколько в смысле оживляющего их внешнего и внутреннего динамизма, бурного порыва, получающего экстатиче- ский характер, ^ѵа патетическая динамика (нетипичная для константинополь- ского искусства Палеологов) охватывает на волотовских фресках равно людей и всю природу. Сложная композидия, сюжетная сцена, ранее дававшаяся как чинное ритуальное действие, проникаются сгущенным драматизмом, крайне напряженным переживанием. Такова, например, фреска «Вознесение» в Боло- тове (табл. XXI), где апостолы в бурном экстатическом порыве рвутся прочь от земли вслед за возносящимся Иисусом. Э^а картина проникнута тем экста- зом, одержимостью, «исступлением ума», которые для ранних средневековых мистиков вроде Ришара или Александра Галесского были сверхъестественным озарением, высшим проявлением человеческого духа, когда он «выходит за пределы самого себя», теряет индивидуальную обособленность, в аффективном порыве «всецело сливается с волей божьей», «погружается в океан божествен- ного света» ^. Бурным порывом охвачены на фреске и деформированные, молниевидные горы и раздуваемые, подобно пламени свечи, плащи левого верхнего и левого нижнего апостолов. Тот же смысл имеет мотив стрелы, 24