b000000662

утонченному эллинизму Праксителя, чем идеальному миру памятников Периклова века, с которыми в какой-то степени перекликается величавое искусство Рублева. Уже не пластика, не созерцание, но музыка и лирический порыв составляют подлинную основу живописи Дионисия, более субъективной и формально-услов- ной, чем рублевская. Стремясь передать поток эмоций, Дионисий подчас жертвует материальным ради максимально адекватного выражения духовного начала. Пространство теряет у него свою конкретность, мир превращается как бы в эманацию индивида. В этом и корни его условной манеры, которую, конечно, нельзя рассматривать всего лишь как отсвет линейно-плоскостного строя восточной живописи. Обнаруживая крайний лаконизм в трактовке материального мира и его пластических форм, Дионисий стремится тем самым к наиболее «чистому» проник- новению в субъективное, в духовный мир, который ощущается нами как некое му- зыкальное начало, возникающее за пределами пластики и ее возможностей. Все это уже нарушает равновесие рублевского синтеза, однако вовсе не приводит к торжеству сверхличного трансдендентного начала, поскольку именно субъект и его эмоциональная жизнь являются в творчестве Дионисия высшими эстети- ческими фактами. В известной мере Дионисий даже расширяет для древнерус- ского искусства область художественного познания действительности, от кото- рой он как будто отталкивается. В XVI веке эллинистическая традиция в русской живописи постепенно угасает. Утонченный лиризм Дионисия не находит продолжателей. Зато мате- риальное вновь отвоевывает свои права, назревает «открытие» мира, кото- рый истолковывается художниками уже не как своего рода «эманация» чело- веческого или божественного духа, но как вне индивида лежащая реаль- ность, многообразная, равноправная и даже равноденная ему. Правда, древне- русская живопись продолжает вращаться в кругу привычных, освященных веками и церковной догмой эстетических норм и представлений, она не утра- чивает до конца своего сакрального характера, тем не менее все более явственно кристаллизуются элементы своеобразного «русского кватроченто», которое дости- гает своего наиболее зрелого и яркого выражения в многочисленных стено- писях второй половины ХѴП века. Мир предстает здесь в калейдоскопической подвижности и пестроте, люди!, животные, птиды, растения, стихии и вещи образуют нарядную, несколько причудливую панораму, вызывающую в памяти оживленные фрески Пизанелло или Бенодцо Годдоли. Шумливая новелла вторгается в мир величавого рублевского эпоса и нежной лирики Дионисия. Таков знаменательный путь, проделанный древнерусской монументальной живописью на протяжении XIV — XVII веков. В своем развитии оно прошло ряд этапов, более подробную характеристику которых читатель найдет в ниже- следующих главах.