b000000662

в Предтеченской церкви художника интересуют не подвиги и мученичество Иоанна, а пир Ирода; не акт «обретения главы» Предтечи, а картина пахоты выступает на первый план в том же цикле (табл. XV). В истории Исава и Иакова фрескист Предтеченской церкви наряду с сюжетно важными момен- тами—отказом от первородства за чечевичную пох.іебку и благословения Иакова (табл. ЬѴІІ)— дает очаровательную бытовую сценку охоты Исава на оленя (отсутствующую, между прочим, в композиции Пискатора). Новый стиль XVII века ярко обнаруживается при сравнении трактовки, например, сцены «Благовещения пастухам» в Новоспасском монастыре с более ранними композициями на эту тему. Эта сцена, предсіав.іяющая один из эпи- зодов, связанных с рояідеством Иисуса, отвечала четвертому икосу акафиста богоматери, входи.іа в «сложный перевод» рождества. Сюягет был разработан Дионисием в Ферапонтовом монастыре следующим образом: среди пустых гор до пастухов, находящихся внизу, долетают с вершины горы звуки ангель- ских голосов; застигнутые «благой вестью», пастухи (особенно один из них, поворачивающий голову в сторону, откуда доносятся звуки) сосредоточенно вс.іушиваются в слова ангельских речей. Совершенно иначе трактует тему ху- дожник XVII века. Среди зеленых холмов высится богатый повильон с ко- лоннами; вокруг него — большое стадо коров, овец, коз. Пастухи только что ужинали; на столе видна посуда. Ангелы, парящие в небе, прервали тра- пезу своими возгласаліи; пастухи, вскочив из-за стола, бурно п разнообразно ]»еагируют на известие, каждый по-своему выражает свое изумление. Стремясь возможно шире охватить мир в пространстве и времени, расши- рить географические, этнографические, исторические горизонты, фрескист XVII века отражал обостренное любопытство к дальним странам, отдаленным временам, к жизни иных народов, которое пробудилось у русского человека под влиянием растущих сношений с заграницей, общего культурного роста, секу.іяризацпи его дзховных интересов, наплыва светской литературы. ( Д.ія ха- рактеристики интересов русского читателя показательно, что в XVII веке более всего бы.іо переведено книг по географии, описаний путешествий, а также книг исторического и этнографического содержания.) В XI— XII веках абстракт- ное Иѵпвописание религиозных идей было чуждо представлениям о времени и пространстве. У новгородских мастеров XIV века, у Дионисия образы вклю- чаются в пространство более или менее конкретное, но лишенное локальной характеристики. В XVII веке местность приобретает известную физиономию, разрастается пейзаж, получающий некоторую локальную окраску. Мы видим теперь не только иконописные «горки» или условную полосу почвы, как в XIV— XV веках. Перст нами вырастают колосистые поля, по которым бредут апостолы с холщевыми котомками за плечами, леса, из которых выскакивают ліедведи, чтобы растерзать злых детей, дразнящих Елисея, пустынп, по которым тянутся толпы переселяющихся евреев, моря, где терпят крушение корабли, шріные городские улицы, наводненные суетливой толпой, и тихие лужайки, где блаженствуют первые люди. Романтику ландшафта, поэзию природы открывают как фрески, так и иконы ХѴП века. Этой романтикой дышат райские сцены на папертях (например, романово-борисоглебского Воскресенского собора, табл. ХСІѴ), лесная пуща с мелькающими в разных местах животными, пересе- ченная прыгающими ручьями с водопадами (на ярославской иконе конца XVII века «Иоанн Предтеча с наитием», ныне в Третьяковской галлерее), дале- кие сказочные города и замки на горах, виднеющиеся на фоне переливчатого вечернего неба (на иконе «Благовещение с акафистом» Якова Казанца, Симона Ушакова и Г. Кондратьева, в Третьяковской га.ілерее). Быть может, с наиболь- шей силой настроение выражено в пейзаже колоссальной фрески «Вознесение» на своде ростовской церкви Спаса на торгу, где осиротевшие, покидаемые 111