b000000586

ИЗЪ ИУТЕШЕСХБІЯ ДО ШВЕЙЦАГШ. не сказалъ о ней ни одного слова. Дету, столько же знаменитый, сколько несчастный историкъ XVI вѣка, путешествуя но Швейцаріи, восхищается коментаріями Прокла въ базельскомъ архивѣ, но ничего не говорить о физическомъ состояніи страны. Черезъ сто лѣтъ, бенедиктинскій моиахъ, Мабильонъ изучаетъ здѣсь монастырскія древности, читаетъ Алкуина и остается совершенно равнодушнымъ къ естественнымъ явленіямъ. Еаль- винъ, Фарель, Т. Бэзъ и ихъ суровые ученики оставили по себѣ огром- ныя библіотеки сочиненій, и ни однимъ звукомъ не удостоили велико- лѣпной, окружавшей ихъ природы. Положимъ, что это были схоластики, въ душѣ которыхъ мертвая буква Аристотеля задушила всякій свобод- ный порывъ; изъ-за груды ішльныхъ фоліантовъ, сквозь тусклый свѣтъ кабинетной лампы, они не видѣли ничего, достойнаго удивленія, внѣ своей труженической кельи; но то же холодное отчужденіе отъ природы мы находимъ у средневѣковыхъ ноэтовъ и романистовъ: съ дѣтской сло- воохотливостью они разсказывали о придворной сплетнѣ, о нодвигѣ стран- ствующаго Паладина, о рыцарскихъ праздиикахъ и турнирахъ, и когда физическій міръ будилъ ихъ воображеніе, первые рабски повторяли Вир- гилія, вторые видоизмѣняли Дафниса и Хлою. За черту этого закол- дованнаго круга выходили рѣдкіе, болѣе оригинальные умы, но они терялись въ общей массѣ, какъ капля въ морѣ. Люди среднихъ вѣковъ были слишкомъ развращены для того, чтобы любить природу... Восемьнадцатый вѣкъ поднял® человѣка для новой дѣятельности; между нрочимъ, онъ указалъ ему на природу, какъ на неизчерпаемый источ- никъ мысли и вдохновенія, вооруживъ ученаго анализомъ въ изслѣдованіи ея истинъ, поэта — энтузіазмомъ въ поклоненіи ея красотѣ. Общество отрицательнымъ путемъ содѣйствовало уснѣху этого энтузіазма. Сдав- ленное ложно - искусственными формами , вялое и дряхлое во всѣхъ нравственныхъ побужденіяхъ, оно искало наслажденій въ самозабвеніи, въ сценическомъ развратѣ, дакъ гладіаторъ наканунѣ смерти. Съ одной стороны надменное и роскошное, съ другой — нищее и голодное, оно презирало или ненави дѣло. Между этими крайними полюсами лежало безплодное ноле мелкихъ страстей, подавленныхъ бёзсильнымъ ронотомъ... Самыя благородныя чувства потеряли свое значеніе, самыя простая по- нятія обратились въ софизмы, лучшія вѣрованія изсякли. Человѣку было душно среди этой больничной атмосферы, ио онъ не видѣлЪ передъ собой исхода, и слѣпо шелъ, куда вела его неотразимая сила обстоя- тельствъ... Люди, одаренные зоркимъ взглядомъ, горячимъ сердцемъ, . отвернулись отъ этого общества, не желая участвовать ни въ его лож- номъ блескѣ, ни въ его позорѣ. „Я бѣгу отъ людей, писалъ Ж. Ж. Руссо Малезербу, — потому что люблю ихъ, я менѣе страдаю за ихъ несчастія, когда не вижу ихъ". (Ьей. а М. сіе МаІезЬ). Въ этомъ одномъ выра- женіи заключается весь смыслъ философіи женевскаго мыслителя. И когда онъ явился въ одной рукѣ съ „Эмилемъ", въ другой съ „Новой 686