b000000586

одинъ изъ НАШИХЪ гооударствщныхъ дѣятелей. пусто и мертво. Мы не знаемъ, какая изъ этихъ двухъ причинъ охлаж- даетъ для насъ интересъ нашего прошедшаго, но мы никакъ не мо- жемъ похвалиться особенными симнатіями къ его судьбамъ... Могила Сперанскаго еще свѣжа, а между тѣмъ имя его почти за- быто. Съ этимъ именемъ соединяется громадная административная дѣя- тельность, паденіе и ссылка человѣка, такъ высоко поднятаго въ госу- дарственной іерархіи; на этомъ имени отразились событія самой инте- ресной эпохи, игра страстей и нартій, характеръ общеевропейскаго'дви- женія, и за всѣмъ тѣмъ Сперанскій стоитъ передъ нами въ полутѣни. Общія и внѣпшія черты его личности обозначаются довольно ясно, но внутренняя физіономія ускользаетъ отъ иаблюденія; мы не знаемъ большей части тѣхъ нравственныхъ побужденій, которыя управляли поступками Сперанскаго; лучшіе и самые драматическіе моменты его жизни оста- ются темными. Что, напримѣръ, сблизило его такъ тѣсно съ Александ- ромъ I? Что говорилось между ними въ томъ кабинетѣ, изъ котораго Спе- ранскій вышелъ разстроеиный, съ слезами на глазахъ и прямо долженъ былъ отправиться въ изгнаніе, подъ присмотромъ полицейскаго чинов- ника? Какими подземными путями клевета и завистливое тупоуміе при- готовили ему паденіе? Кто и какъ старался убѣдить общественное мнѣніе, что Сперанскій — измѣнникъ и врагъ Россіи? Что заставило его потомъ унижаться передъ грубымъ временщиковъ, графомъ Аракчеевымъ, и за- искивать милости у людей, которыхъ онъ въ душѣ презиралъ? — Всѣ эти вопросы остаются нерѣшенными. Сперанскій самъ по себѣ былъ че- ловѣкъ скрытный и уклончивый, особенно во второй половинѣ своей жизни; когда несчастіе надломило этотъ характеръ, а оскорбленное честолюбіе набросило тѣнь на его помыслы и желанія, онъ потерялъ довѣріе къ людямъ и, что хуже всего, пересталъ вѣрить въ самого себя. Онъ дво-~ ился въ своихъ мнѣніяхъ, избѣгалъ откровенности даже съ любимой дочерью; у него были тайны, которыхъ онъ не открылъ никому, и графъ Капо-д'Истріа имѣлъ основаніе замѣтить о Сперанскомъ такъ: „мы толковали и о политикѣ, и о наукахъ, и о литературѣ, и объ искусствахъ, въ особенности же о принципахъ, и ни на чемъ я не могъ его поймать. Онъ — точно древніе оракулы; такъ все въ немъ загадочно, осторожно, одно- словно; не помню во всю мою жизнь ни одной такой трудной бесѣды, которую мнѣ пришлось кончить все-таки ничѣмъ, т. е. нисколько не разгадавъ эту непроницаемую личность" (Жизнь Сперанскаго, т. I, стр. 57). Ту же черту мы находимъ и въ автобіографіи Сперанскаго; здѣсь опъ говорилъ уже не съ современниками, а съ потомками; здѣсь онъ от- давалъ себя на судъ не враговъ и завистниковъ, а своей собственной совѣсти и, слѣдовательно, могъ безопасно передавать впечатлѣнія, думы, надежды, огорченія и радости такъ, какъ они волновали его въ из- вѣстныя минуты; но Сперанскій и здѣсь осторожно обходитъ болѣе щекотливые пункты и многаго касается только слегка. Конечно, мы не 540