b000000560

А. Н. НАХИМОВЪ. 111 Расправился или переломился крюкъ. О, солнце, не лишай ты филиповъ затменья! Да крюкъ пребудетъ крюкъ по силѣ Уложенья!" Но что— гдѣ дьякъ и гдѣ лрошеніе къ царю? Бѣда коллежскому теперь секретарю! О, чинъ асессорскій, толико вожделѣнный! Ты убѣгаешь диесь, когда я, восхищенный, Мнилъ обнимать тебя, какъ друга, какъ алтынп.: Быть-ыожетъ, навсегда прости, любезный чипъ! Сколь тяжко для меня, степенна человѣка, Учиться начинать, проживши ужъ полвѣка! Какія каверзы, какое зло для насъ' О просвѣщеніи гласящій намъ указъ! Друзья! пока ещё не свѣтло въ наіпемъ мірѣ. На счётъ просителей пойдёмъ гулять въ трактирѣ; Съ отчаянья начнёмъ, какъ можно больше, драть; Свѣтъ близокъ— должно ли ворамъ теперь дремать? 11. ИЗЪ ПОЭМЫ „ПУРСОШАДА". 1. Помилуй ты меня, о Фебъ, парнасскій Богь! Кого велишь ты пѣть, внушая мнѣ восюргъ? Ахъ, сжалься надо мной, чувствительная Муза! Могу-ли я хвалить толь дивнаго француза, Каковъ былъ нѣкогда преславный Пурсоньякъ? Въ Парижѣ продавалъ на рынкѣ онъ табакъ, Герой былъ въ кабакахъ п первый жрецъ въ хар- чевняхъ; ПІумѣлъ на площадяхъ, смирялсяонъ въдеревняхъ. Гдѣ часто странствовалъ для черстваго куска, Гдѣ бѣдная его, голодная рука, Тряся котомкою, прохожихъ умоляла И съ жадностію хлѣбъ насущный принимала. Изъ нищихъ вдругъ потомъ попался Пурсоньякъ Въ число мошенникомъ, воровъ и забіякъ; Потомъ онъ заклеймёнъ и сосланъ на галеру, Но, земляковъ своихъ послѣдуя примѣру, Чудеснымъ образомъ въ Россію убѣжалъ — И ссылочный французъ, какъ солнце возблисталъ. 2. Возсталъ французъ, но, ахъ, отъ слабости шатался; Вотще онъ воздухомъ, какъ манною, питался: Лишь первый шагъ ногой дрожащею ступилъ, Зефиръ съ насмѣшкою француза повалилъ... Внезапно выглянулъ изъ ада Вельзевулъ, Во всю бѣсовску мочь онъ крикнулъ: „караулъ!" И къ Гладу такъ вѣщалъ; „о, подлый забіяка! Воть до чего довёлъ ты славна Пурсоньяка! Познай, что сей французъ мой искреннѣйшій другъ! Ступай къ нему, ступай скорѣе для услугъ!" Уродливый скелетъ, вооружась клюкою. Пустился въ дальній путь съ походного сумою. По рёбрамъ повязалъ широкій онъ кушакъ И пламенный надѣлъ на голову колпакъ. Гремитъ онъ па бѣгу изсохшими костями, И, челюсть нскрививъ, гигантъ стучптъ зубами, Траву и дерево, и корни, и цвѣты Теребитъ, гложетъ, жрётъ- глотаетъ всё въ пути. „Возможно-ль!" онъ кричитъ: „я долженъ быть слугою! Вотъ какъ ругается царь адскій надо мною! Нѣтъ, Вельзевулъ, хотя ты знатный господішъ. Но Голодъ въ пеклѣ тожъ пмѣетъ знатный чинъ, И родъ мой твоему ничѣмъ не уступаетъ: Почтенна Смерть меня отмѣнно уважаетъ. Война — сестра моя, а Нищета — кума, Родная тётка мнѣ сіятельна Чума, Въ великой дружбѣ я съ ученостью бываю И часто чудеса творить ей помогаю. О, сколько поругана высока честь моя: Холопомъ долженъ быть у санкюлота я! Хоть долженъ выполнять бѣсовско повелѣнье. Но Стиксомъ я клянусь питать къ французамъ мщенье, И,въ помощь пригласивъ Развратъ,Болѣзнь, Войну, Обрушу гибель всю на горду ихъ главу!" 3. На деньги ужасть какъ нечисты духи падки! Пзвѣстно, что они всегда любили взятки. Бѣсовской алчности уже я зрю примѣръ; Содралъ съ меня алтынъ на привязи Церберъ. Когда съ бумагой въ судъ приходитъ челобитчикъ, Кряхтитъ и кашляетъ отъ радости повытчикъ, Облизывается въ восторгѣ секретарь, И нюхаетъ табакъ прпказна мелка тварь. Просптель корчится, подьячіе гордятся; Змѣёю долженъ онъ предъ гадомъ извиваться. Просить и кланяться, давать и обѣщать, Въ трактирахъ потчивать и дома угощать. Случилось такъ и мнѣ межъ адскими крюками. Чёго не дѣлалъ я предъ подлыми чертями! Нижайше кланялся, покорнѣйше просилъ; Давая деньги имъ, кису опорожнилъ; Но не довольны тѣиъ кургузы оилеталы: „Зачѣмъ", кричатъ: „зачѣмъ твои карманы малы?" Насилу я смягчилъ бѣсовскія сердца. Отверзлися врата геенскаго дворца: