— 563 — Волыповъ. А ну его! По моимъ дѣламъ теперь не такого нужно. Подхадюзинъ. Вы, Самсонъ Оилычъ, возьмитѳ въ разсужденіе. Я поеторонній человѣкъ, не родной,—для вашего благополучія ни дня, ни ночи себѣ покою не знаю, да и сердце-то у меня все изныдо, а за него отдаютъ барышню, можно сказать, красоту неописанную, да и денегь еще даютъ-съ; а онъ ломается, да важничаетъ—ну, есть ли въ немъ душа ноелѣ этого? Болыповъ. Ну, а не хочетъ, такъ и не надо: не заплачемъ. Подхалюзинъ. Нѣтъ, вы, Самсонъ Оилычъ, разсудите объ этомъ: -есть ли душа у человѣка? Я вотъ посторонній человѣкъ, да не могу же безъ слезъ видѣть всего этого. Поймите вы это, Оамсонъ Оилычъ! Другой бы и вниманія не взядъ такъ убиваться изъ-за чужого дѣла-съ, а вѣдь меня теперь вы хоть гоните, хоть бейте, a я ужъ васъ не оставдю; потому не могу— сердцѳ у меня не такое. Волыповъ. Да какъ же тебѣ оставить-то меня: вѣдь только и надежды-то теперь, что ты. Самъ я старъ, дѣла подошлитѣсныя. Погоди: можетъ, еще такое дѣдо сдѣлаемъ, что ты и не ожидаешь. Подхалюзинъ. Да не могу же' я этого сдѣлать, Оамсонъ Оилычъ. Поймите вы изъ этого: не такой я совсѣмъ человѣкъ! другому, Оамсонъ Оидычъ, конечно, это все равно-съ, ему хоть трава не расти, а ужъ я не могу-съ; сами изводите видѣть-съ, хдопочу я, али нѣтъ-съ. Какъ чортъ какой убиваюсь я теперича изъ-за вашего дѣла-съ, потому что не такой-съ я человѣкъ. Жалѣючи васъ это дѣлается, и не столько васъ, сколько семействоваше. Оами изволите знать, Аграфена Копдратьевна дама изнѣженная, Олимпіяда Оамсоновна барышня, какихъ въ свѣтѣ нѣтъ-съ... Волыповъ. Неужто и въ свѣтѣ нѣтъ? Подхалюзинъ. Ужъ, конечно, другой такой подобной красоты невозможно найти на всемъ свѣтѣ. Вольшовъ. Влюбленъ ты что ли въ Олимпіяду Оамсоновну? Такъ говори прямо. Подхалюзинъ. Вы, Оамсонъ Оилычъ, можетъ, шутить изволите. Вольшовъ. Что за шутка! Я тебя безъ шутокъ спрашиваю. Подхалюзинъ. Помилуйте, Оамсонъ Оилычъ, смѣю ли я это подумать-съ? Вольшовъ. А что жъ бы такое не смѣть-то? Что она, княжна что ли какая? Подхалюзинъ. Хотя и не княжна, —да какъ бымши вы моимъ благодѣтелемъ и вмѣсто отда родного... Да нѣтъ, Оамсонъ Оилычъ, номилуйте, какъ же это. можно-съ, неужели я этого не чувствую? Вольшовъ. Такъ ты, стало-быть, ея не дюбишь? Подхалюзинъ. Какъ же не любить-съ, помилуйте, кажется, болыпе всего на свѣтѣ. Вольшовъ. Такъ ты бы такъ и говорилъ, что люблю, молъ, бодыпе всего на свѣтѣ. Подхалюзинъ. Да какъ же не любить-съ? Оами изволите разсудить: день думаю, ночьдумаю... то бишь, - извѣстное дѣло, Олимпіяда Оамсоповиа барышня, какихъ въ свѣтѣ нѣтъ... Да нѣтъ, этого нельзя-съ. Гдѣ же намъ-съ! Вольшовъ. Да чего же нельзя-то, дура-голова? Подхалюзинъ. Какъ же можно? Какъ знамши я васъ, какъ отца родного, и Олимпіяду Оамсоновну-съ, и онять знамши себя, что я такое значу, — гдѣ же мнѣ-съ съ суконпымъ-то рыломъ-съ. Вольшовъ. Ничего, не суконное. Рыло какъ рыло. Вылъ бы умъ въ головѣ, —а тебѣ ума-то не занимать стать, этимъ добромъ Вогъ наградилъ. Такъ что же, Лазарь, посватать тебѣ Олнмпіяду-то Оамсоновну, а? Красавицу-то неописанную?
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4