*34 - и оттуда направляютъ евои набѣги. Друдаба мирныхз черкесовъ ненадежна: они всегда готовы помочь буйнымъ своимъ единоплеменникамъ. Духъ дикаго ихъ рыцарства замѣтно упалъ. Они рѣдко нападаютъ въ равномъ числѣ на казаковъ, никогда на пѣхоту, ибѣгутъ, завидя пушку. Зато никогда не пропустятъ случая напасть на елабый отрядъ или на беззащитнаго. Здѣшняя сторона полна молвой о ихъ злодѣйствахъ. Почти нѣтъ никакого способа ихъ усмирить, пока ихъ не обезоружатъ, какъ обезоружили крымскихъ татаръ, что чрезвычайно трудно исподнить, no причинѣ господствующихъ между ними наслѣдственныхъ распрей и мщенія крови. Кинжалъ и шажка суть члены ихъ тѣла, и младенецъ начинаетъ вдадѣть ими прежде, нежели лѳиетать. У нихъ убійство—простое тѣлодвиженіе. Плѣнниковъ они сохраняютъ въ надеждѣ на выкупъ, но обходятся съ ними съ ужаснымъ безчеловѣчіемъ: заставляютъ работать сверхъ силъ, кормятъ сырымъ тѣстомъ, бьютъ, когда вздумается, и приставляютъ къ нимъ для стражи своихъ мальчишекъ, которые за одно слово въ иравѣ ихъ изрубить своими дѣтскими шашками. Недавно поймали мирнаго черкеса, выстрѣдившаго въ солдата. Онъ оиравдывался тѣмъ, что ружье его слишкомъ долго быдо заряжено. Чтодѣлать съ таковымънародомъ? Должно, однакожъ, надѣяться, что пріобрѣтеніе восточнаго края Чернаго моря, отрѣзавъ черкесовъ отъ торговли съ Турціей, принудитъ ихъ съ нами сблизиться. Вліяніе роскоши можетъ благопріятствовать ихъ укрощенію: самоваръ былъ бы важнымъ нововведеніемъ. Есть средство болѣе сильное, болѣе нравственное, болѣе сообразное съ просвѣщеніемъ нашего вѣка: проиовѣданіе евангелія. Черкесы очень недавно приняли магометанекую вѣру. Они были увлечены дѣятельнымъ фанатизмомъ аяостоловъ корана, между коими "отличался Мансуръ, человѣкъ необыкновенный, долго возмущавшій Кавказъпротиву русскаго владычества, наконецъ, схваченный нами и умершій въ Соловецкомъ монастырѣ. Кавказъожидаетъ христіанскихъ миссіонеровъ. Но тщетно въ замѣну слова живоцовыливатьмертвыябуквы и посылать нѣмыя книги людямъ, не знающимъ грамоты. Jlyimims. 34. Г о р ц, ы. ....Европейца все вниманье Народъ сей чудный привлекалъ. Межъ горцевъ плѣнникъ наблюдалъ Ихъ вѣру, нравы, воспитанье, Любилъ ихъ жизни простоту, Гостепріимство, жажду брани, Движеній вольныхъ быстроту И дегкость ногъ, и силу длани. Смотрѣлъ по цѣлымъ онъ часамъ, Какъ иногда черкесъ пройорный, Широкой степью, по горамъ, Въ косматой шапкѣ, въ буркѣ черной, Къ лукѣ склонясь, на стремена Ногою стройной опираясь, Леталъ по волѣ скакуна, Къ войнѣ заранѣ пріучаясь. Онъ любовался красотой Одежды бранной и простой. Черкесъ оружіемъ обвѣшенъ; Онъ имъ гордится, имъ утѣшенъ: На немъ броня, пищаль, колчанъ, Кубанскій дукъ, кинжалъ, арканъ И шашка, вѣчная подруга Его трудовъ, его досуга. Ничто его не тяготитъ, Ничто не брякнетъ: пѣпіій, конный— Все тотъ же онъ, все тотъ же видъ Непобѣдимый, непреклонный. Гроза безпечныхъ казаковъ, Его богатство—конь ретивый, Питомецъ горскихъ табуновъ, Товарищъ вѣрный, терцѣливыи. Въ пещерѣ иль травѣ гдухой Коварный хищникъ съ нимъ таится, И вдругъ внезанною стрѣлой, Завидя путника, стремится: Въ, одно мгновенье вѣрный бой - Рѣнштъ ударъ его могучій, И странника въ ущелье горъ Уже влечетъ арканъ летучій. Стремится конь во весь опоръ, Исполненъ огненной отваги; Все путь ему: болото, боръ, Кусты, утесы и овраги; Кровавый слѣдъ за нимъ бѣжитъ, Въ пустынѣ топотъ раздается; Сѣдой потокъ предъ нимъ шумитъ— Онъ въ глубь кипящую несется; И путникъ, брошенный ко дну, Глотаетъ мутную волну.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4