— 290 — въ новое время, то же самое безъ труда можетъ быть приложено и къ дрѳвнему художнику. Софоклъ~ не былъ бы художникомъ въ лучшемъ и иетинномъ смыслѣ слова, есди бы не умѣлъ стать — своею лыслію я всѣмъ еозерцаніемъ—выше нреданія, которое доетавляло ему нервый грубый матеріалъ для ѳго поэтической производительности. Эдинъ нреданія и Эдипъ трагедіи, конечно, одно и то же лицо; между тѣмъ не надобно имѣть много особеннаго тонкаго смысла, чтобы узнать въ послѣднемъ собственное созданіе Софокда, Безспорно, что выборъ едѣланъ былъ художникомъ внѣ обыкновенныхъ условій, такъ что съ перваго раза можетъ показаться довольно своенравнымъ. Эдипъ нреданія, какъ и Гамлетъ, не блеститъ никакими внѣшними качествами; не видно также, чтобы оно приписывало еыу высокія доблести душевныя; наконецъ, что касается до сго положенія, оно также не можетъ быть названо нривлекательнымъ. Нельзя не созн^ться и въ томъ, что искусство Софокла, избравши себѣ такой нредметъ, тоже ничегоне сдѣлало съ своей стороны, чтобы ноднять Эдипа въ этомъ отношеніи: трагедія не позволила себѣ съ нимъ ника^ого преврашенія, напримѣръ, хоть бы въ родѣ того, какому подвергалось лицо Эгмонта подъ руками новаго ноэта. "Пройдя черезъ мастерскую древняго художника, Эдипъ вышелъ изъ нея безъ всякихъ прикрасъ. Пусть такъ, —и мы готовы со всею силою настаивать на этомъ положеніи, но что отсюда слѣдуетъ? То, очевидно, что художникъ вовсе и не думалъ о нрикрасахъ, нисколько не заботился придать внѣшній блескъ герою своей трагедіи, что, слѣдовательно, мысдь его работала надъ иного рода задачею: нотому что никто же, конечно, не подумаетъ, что работа его не была проникнута никакою особенною мыслію. Возьмемъ героя трагедіи такъ, какъ онъ есть—безъ внѣпшяго блеска, безъ высокихъ душевныхъ доблеетей, безъ всякихъ преувеличеній: неужели въ немъ не останется ничего такого, что бы могло привязать къ нему интересъ мыслящаго человѣка? Нельзя поручиться за современниковъ не только Гомера, но даже и Геродота: другіе идеалы занимали ихъ воображеніе; несчастія Эдипа могливозбудить ихъ любопытство, но личный характѳръ его едва ли могъ удовлетворить требованіямъ ихъ вкуса. Рѣдкій успѣхъ Софокла между его современниками доказываетъ, напротивъ, что они уже достаточно созрѣли для того, чтобы прямо наслаждаться его оригинальными поэтическими созданіями и, можетъ-быть, даже отдавать имъ предпочтеніе передъ прежними. Интересъ, который привязывалъ автора къ лицу, имъ созданному, живо отзывался и въ нихъ. Эдипъ не могъ занять ихъ тѣмъ, чего въ немъ не быдо, —что не вложено было въ него ни преданіемъ, ни искусствомъ художника; итакъ, Эдипъ долженъ былъ привязать къ себѣ ихъ интересъ именно тою стороною, которой мы не находимъ близкой параллеливо всемъ предшествующемъ искусствѣ. Это сторонанравственная; иначе говоря, Эдипъ могъ занять ихъ воображеніе развѣ только какъ нравственный характеръ. Съ этой точки зрѣнія удивительно, какъ оправдывается выборъ художника! Для подобной мысли, въ самомъ дѣлѣ, было бы трудно найти другое лицо, которое бы по самой натурѣ своей было болыпе способно служить ей полнымъ и яснымъ выраженіемъ. Еслибы зритель и старался отыскать въ личности Эдипа другую сторону, которою бы могъ занять свое воображеніе, онъ не достигъ бы своей цѣли безъ обманапередъ самимъ собою, безъ натяжекъ во вредъ истинѣ: Эдипа какъ ни поворотн, но, послѣ того, какъ совершено его безсознательное преступленіе, онъ занимателенъ лишь тѣмн сильными потрясеніями и переворотами, которые происходятъ въ самой душѣ его, въ рѣшеніяхъ его воли,—однимъ словомъ, въ нравственномъего состояніи. Ето не почувствовалъ интересакъ этимъ явленіямъ въ духовной природѣ Эдипа, тотъ далекъ еще отъ того, чтобы войти въ мысль ноэта и понять истинныя красоты трагедіи. Путемъ весьма естественнаго развитія гелленское сознаніе дошло до той высокой точки, накоторой явленія внутренней природы человѣка получаютъ гораздо болѣе цѣны для испытующей мысли, чѣмъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4