— 286 — то же? Художникъ взялъ на сѳбя одну изъ «амыхъ трудныхъ задачъ, какія только представдяются въ искусствѣ: не нросто изобразить, но представить въ самомъ дѣйствіи переходъ одного и того же лица отъ глубокаго чувства самой безукоризленной невинности къ полному и притомъ добровольному сознанію вины въ «мыслѣ нарушенія самыхъ нервыхъ и священныхъ обязанностей чедовѣка. Сравнительно даже невинныйМакбетъ при нервомъ своѳыъ появленіи на сденѣ гораздо ближе къ мбісли о томъ злодѣйствѣ, которымъ онъ внослѣдствіи погубилъ себя, чѣмъ Эдинъ, хотя уже и нреступникъ, къ малѣйшему предчувствію того ужаснаго сознанія нрошедшейвины, которое должно €ыло отравить все остальное время его жизнн. Чтобы удовлетворительно рѣшить -задачу, надобно было съ величайшею по- ■стененностію провести Эдипа черезъ нѣ- ■сколько психическихъ состояній, вовсе не нохожихъ одно на другое, такъ, чтобы вниманіе зрителя въ отношеніи къ нему яи разу не раздѣлялось между искреннимъ участіемъ къ его положенію и сомнѣніемъ въ возможности его. Тамъ, гдѣ эти необходимые нереходы не даны напередъ и даже неуказаны самою легендою, которая «оставляетъ зерно нроизведенія, нхъ должно создать собственное воображеніе художника. Въ этомъ неподражаемомъ, искусствѣ (ибо оно шожетъ быть только самородное) Софоклъ не нмѣѳтъ равнаго -себѣ между драматургамидревности. Мало того, чтобы создать характеръ, вдохнуть въ него жизнь, нанолнить его наѳосомъ: • ■Софоклъ, сверхъ того, знаетъ тайну тѣхъ внутреннихъ наденій и возвыіненій, которыми непремѣнно сопровождается всякое чрезвычайное душевное движеніе въ человѣкѣ, и съ рѣдкою тонкостію кисти «ттѣняетъ всѣ малѣйшіе нереходы изъ одного нравственнаго состоянія въ другое. Вонросъ зрителя нредупреждеиъ самымъ ходомъ дѣйствія, и никакая рефлексія не нарушаетъ его вниманія: увлеченное послѣдовательностію развитія, оно «тдается на волю художника и неослабно остается за нимъ не только въ минуту рѣшительнаго кризиса, но даже и послѣ, до послѣдняго вздоха страсти, до того крайняго предѣла, на который дѣйствіе болѣе не простирается, и гдѣ для него начинается уже прошедшее. Всякій, кто возьметъ на себя' трудъ всмотрѣться во внутреннюю архитектонику«Эдипа царя» и отдать себѣ отчетъ во всѣхъ душевныхъ движеніяхъ гдавнаго дѣйствующаго лица, легко можетъ повѣрить этя замѣчанія своимъ собственнымъ опытомъ. Поколѣнія, которыхъ эстетическій вкусъ образовался на чтеніи нервостеиенныхъ художниковъ новаго времени, какъ Гете и Вальтеръ-Окоттъ, едва ли ыогутъ быть менѣе самихъ современниковъ Оофокла чувствительны къ художественнымъ красотамъ его трагедіи. Художественность до такойстепенивошла въ обычаинашегоэстетическаго пониманія, что иногда, злоупотребляя этимъименемъ, мы готовы бываемъ пропустить мимо глазъ и ушей мяогіе существенные недостатки произведенія: доказательство неопытности вкуса, который, схвативъ внѣшнимъ образомъ одно изъ главныхъ современныхъонредѣленій изящнаго, никакъ■ не можетъ перейти этой нервой черты и равнодушно останавливается у самаго порога содержанія. Но, по счастію, есть въ современной критикѣ другой элементъ, собственно гумаяическій, который освобождаетъ ее отъ односторонности чисто-формальнаго воззрѣнія. Оставляя пока въ сторонѣ прямо художественныя достоинства < Эдипа царя», нопробуемъ и мы войти въ кругъ тѣхъ идей, на которыхъ, гдавнымъ образомъ, держатся какъ нравственный характеръ самого Эдипа, такъ и существенный интересъ всего дѣйствія. Быгь-можетъ, намъ удастся такимъ образомъ показать на этомъ произведеній, сверхъ прогресса чисто художественнаго, и успѣхи нравственнаго сознанія между современниками- величайшаго изъ трагиковъ классической древности. Поражаетъ прежде всего своими особенностями характеръ главнагсдѣйствующаго лица. Возвративщись къ нему еще разъ нослѣ внимательнаго чтенія, мысль читателя напрасно ищетъ другого, нараллельнаго ему явленія во всей предшествующей литературѣ. Эдипъ не знаетъ себѣ предшеетвенника въ греческой но-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4