— 284 — нять насебя безаолезную и молодо-етранную откровенноеть Чацкаго, то, такъ же, какъ онъ, явшгись бы пугалищемъ собраній, существомъ несноснымъ, неприличнымъ и сумасшедшимъ. Однако и самыя исключенія, находящіяся въ безпрестанной борьбѣ еь большинствомъ, не могутъ совершенно охраяиться отъ его заразительноетии невольно, болѣе или менѣе, раздѣляютъ его недостатки. Такъ, почти нѣтъ дома въ Москвѣ, который бы чѣмъ-нибудь не обнаружилъ просвѣщенному иностранцунашей яедооб^разованности, и если не въ гостилой, не въ кабинетѣ, то хотя въ прихожей найдетъ онъ какое-нибудь разногла- «іе съ евронейскимъ бытомъ и согдасіе съ ■бытомъ московскимъ. Естественно, что это имѣетъ вдіяніе в ла самого хозяина, и потому совершенно «праведдиво, что На всѣхъ московокихъ есть оообый отпечатокъ. Вотъ въ чемъ состоитъ главная мысль комедіи Грибоѣдова, мысль, выраженная ■сильно, живо и съ прелестью поразительяой истины. Каждое слово остается въ намяти неизгладимо; каждый нортретъ прирастае*ъ къ лицу оригинала неотъемлемо; каждый стихъ носитъ кдеймо правды и кипитъ огнемъ негодованія, знакомаго одяому таланту. Но есть въ той же комедіи другая мысль, которая, по моему мнѣнію, если не нротиворѣчитъ господствующей, то, по крайней мѣрѣ, доказываетъ, что авторъ «удитъ о Москвѣ болѣе, какъ свидѣтель, «трастновзволнованный, нежеликакъсудья, равнодугано мыслящій и умѣющій, даже «суждая, отличать хорошее отъ дурного. Можетъ- быть, это не вредитъ нроизведенію искусства, - не вредитъ истинѣ художественной, но вредитъ истинѣ нрактической и нравственной. Мысль, о которой я говорю, заключается въ негодованіи автора на нашу любовь къ иностранному. Правда, эта любовь часто доходитъ до смѣшного и безсмысленнаго; дурно направленная, она часто мѣшаетъ нашему собственному развитію; но злоунотреблеяія вещи неуничтожаютъ ея достоинства. Правда, мы смѣшны, подражаяиностранцамъ, но только потому, что подражаемъ неловко и не вполнѣ, что изъ-подъ европейскаго фрака - выглядываетъ остатокъ русскаго кафтана, и что, обривши бороду, мы еще не умылн лица. Но странность нашей подражательности иройдетъ при ббльшемъ распространеніи иросвѣщенія, а просвѣщеніе у насъ распространиться не можетъ иначе, какъ вмѣстѣ съ распространеніемъ инострандаго образа жизни, иностраннаго нлатья, иностранныхъ обычаевъ, которые сближаютъ насъ съ Евроиою физически и, сдѣдовательно, способствуютъ и къ нашему нравственному и просвѣщенному сближенію. Ибо кто не зпаетъ, какое вліяніе имѣетъ :наружное устройство жизни на характеръ образованности вообще? Намъ нечего бояться утратить своей національности: наша религія, наши историческія восиоминанія, наше географическое положеніе, вся совокупность нашего быта столь отличны отъ остальной Европы, что намъ физически невозможно сдѣлаться ни французами, ни англичанами, ни нѣмцами. Но до сихъ поръ національность наша быіа національность необразованная, грубая, китайскинеподвижная. Просвѣтить ее, возвысить, дать ей жизнь и силу развитія можетъ только вліяніе чужеземное; и какъ до сихъ поръ все нросвѣщеніе наше заимствовано извнѣ, такъ только извнѣ можемъ мы заимствовать его и теперь и до тѣхъ поръ, покуда поравняемся съ остадьною Европою. Тамъ, гдѣ обще-европейское совпадаетъ съ нашею. обобенностью, тамъ родитъ просвѣщеніе истинно-русское, образованно-національное, твердое, живое, глубокое и богатое благодѣтельными послѣдствіями. Вотъ о^чего нашалюбовь къ иностранному можетъ иногда казаться смѣшною, но никогда не должна возбуждать негодованія; ибо болѣе или менѣе, посредственно или непосредственно, она всегда ведетъ за собою просвѣщеніе и успѣхи и въ самыхъзаблужденіяхъ своихъ не столько вредна, сколько полезна. Но любовь къ нностранномуне должно смѣшивать съ пристрастіемъ къ иностранцамъ: если первая полезна, какъ дорога
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4