r — 241 — учительной, но толькѳ истинѣ, которая уже сама собою дѣлается источникомъ удовольствія и пользы. Какъ естественная, такъ и гражданская исторія не терпитъ вымысдовъ, изображая что есть или было, а не что быть могло. Но исторія, говорят*, нашмнена ложью; ч скаясемъ лучше, что въ ней, какъ въ дѣлѣ человѣческомъ, бываетъ примѣсь лжи; однакожъ характеръ истины всегда болѣе или менѣе сохраняется; и сего доволЬно для насъ, чтобы составить еебѣ общее ионятіе о людяхъ и дѣяніяхъ. Тѣмъ взыскательнѣе и строже критика; тѣмъ непозволитедьнѣе историку, для выгодъ его дарованія, обманывать добросовѣстныхъ читателей, мыслить и говорить за героевъ, которые уже давно безмолвствуютъ въ могилахъ. Что жъ остается ему, прикованному, такъ сказать, къ сухимъ хартіямъ древности?—порядокъ, ясность, сида, живопись. Онъ творитъ изъ даннаго вещества: не произведетъ золота изъ мѣди, но долженъ очистить и мѣдь; должѳнъ знать всего дѣну и свойство, открывать великое, гдѣ оно таится, и малому не давать правъ великаго. Нѣтъ предмета столь бѣднаго, чтобы искусство уже не могло въ немъ ознаменовать себя пріятнымъ для ума образомъ. Доседѣ древніе служатъ намъ образцами. Никто не превзошелъ Ливія въ красотѣ повѣствоваиія, Тацита въ силѣ: вотъ тлавное! Знаніе всѣхъ нравъ на свѣтѣ, ученость нѣмецкая, остроуміе Вольтерово, ни самое глубокомысліе Макіавелево въ историкѣ не замѣняютъ таланта изображать дѣйствія. Англичане славятся Юмомъ, нѣмцы Іоанномъ Мюллеромъ, и справедливо *); оба суть достойные совмѣстники древнихъ,—не подражатели: ибо каждый вѣкъ, каждый народъ даетъ особенныя краеки искусному бытописателю. «Не подражай Тациту, но пиши, какъ писалъ бы онъ на твоемъ *) Говорю единственно о тѣхъ, которые пиоаіи цѣлую исторію народовъ. Феррерасъ, Даніель, Маскова, Далинъ, Маиетъ не равншѳтея-съ сими двумя историками; но усердно хвапя Мюплера (историка Швейцаріи), внатоки не хвалятъ его вступленія, которое можно назвать геологическою поэмою. Галадовъ. Хрестоматія. T. I. мѣстѣ», есть правило генія. Хотѣлъ ли Мюллеръ, часто вставляя въ разсказънравственныятофѳеъмы, уподобиться Тациту? Не знаю; но сіе желаніе блнстать умомъ, или казатьея глубокомысленнымъ, едва ли не иротивно истианому вкусу. Историкъ разсуждаетъ только въ объясненіе дѣлъ, тамъ, гдѣ мысли его какъ бы дополняютъ описаніе. Замѣтимъ, что сіи апофѳегмы бываютъ для основательныхъ умовъ или полуистинами, или весьма обыкновенными истинами, которыя не имѣютъ большой цѣны въ исторіи, гдѣ ищемъ дѣйствій и характеровъ. Искусное новѣствованіе есть долгв бытописателя, a хорошая отдѣльная мысль—daps: читатель требуетъперваго, и благодаритъ завторое, когда уже требованіе его иснолнено. Не такъ ли думалъ и благоразумный ІОмъ, иногда весьма плодовитый въ изъясненіи причинъ, но до скуности умѣренный въ размышленіяхъ? историкъ, коего мы назвали бы совершеннѣйшимъ изъ новыхъ, если бы онъ не излипше чуждался Ангдіи, не излишне хвалился безпристрастіемъ и тѣмъ не охладилъ своего изящнаго творенія. Въ Ѳукидидѣ видимъвсегда аѳинскаго грека, въ Ливіи всегда римлянина, и илѣняемся ими, и вѣримъ имъ. Чувство: лбг, нтие, оживляетъ повѣствованіе—и какъ грубоѳ пристрастіе, слѣдствіе ума слабаго или души слабой, несносно въ историкѣ: такъ любовь къ отечеству даетъ его кисти жаръ, силу, прелесть. Гдѣ нѣтъ любви, нѣтъ и души. Обращаюсь къ труду моему. Не дозволяя себѣ никакого изобрѣтенія, я искалъ выраженій въ умѣ своемъ, а мыслей единственно въ иамятникахъ; искалъ духа и жизни въ тлѣющихъ хартіяхъ; ягелалъ преданное намъ вѣками соединить въ систему, ясную стройнымъ сближеніемъ частей; изображалъ не только бѣдствія и славу войны, но и все, что входитъ въ еоставъ гражданскаго бытія людей: успѣхи разума, искусства, обычаи, законы, нромышленность; не боялся съ важностію говорить о томъ, что уважалось предками; хотѣлъ, не измѣняя своему вѣку, безъ гордости и насмѣшекъ описывать вѣки душевнагомладенчества, легковѣрія, баснословія; хотѣлъ представить и харак16
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4