— 240 — новниковъ занимаютъ много листовъ въ Тацитѣ. Онъ завидовадъ Титу Ливію въ богатствѣ предмета; а Ливій, плавный, краенорѣчивый, иногда цѣлыя книги наполняетъ извѣстіями о сшибкахъ и разбояхъ, которые едва ли важнѣе подовецкихъ набѣговъ. Однимъ словомъ, чтеніе всѣхъ исторій требуетъ нѣкотораго терпѣнія,: болѣе или менѣе награждаемаго удовольствіемъ. Историкъ Россіи мотъ бы, конечно, сказавъ нѣскОдько словъ о происхожденіи ея главнаго народа, о составѣ государства, представить важныя, достопамятнѣйшія черты древности въ искусной картинѣ и начатьобстоятельноеповѣствованіе съ Іоаннова времени, или съ XV вѣка, когда совершилось одно изъ величайшихъ государственныхъ твореній въ ыірѣ: онъ написалъ бы легко 200 или300 краснорѣчивыхъ^ пріятныхъ страницъ, вмѣсто многихъ книгъ, трудныхъ для автора, утомительныхъ для читателя. Но сіиобозрѣнія, сіи ка/ртшы незамѣняютъ лѣтописей, и кто читалъ единетвенно Робертсоново«Введеніе въ исторію Карла» V, тотъ еще не имѣетъ основательнаго иетиннаго понятія о Европѣ среднихъ временъ. Мало, что умный человѣкъ, оквнувъ глазами памятники вѣковъ, скажетъ намъ свои иримѣчанія: мы должны сами видѣть дѣйетвія и дѣйствующихъ— тогда знаеыъ исторію. Хвастливость авторскаго краснорѣчія и нѣга читателей осудятъ ли на вѣчное забвеніе дѣла и судьбу нашихъ цредковъѴ Они страдали, и своими бѣдствіями изготовили наше величіе; а мы не захотимъ и слушать о томъ, ни знать, кого они любили, кого обвиняли въ своихъ несчастіяхъ? Иноземцы могутъ пропустить скучное для нихъ въ нашей древней исторіи; но добрые россіяне не обязаны ли имѣть болѣе терпѣнія, слѣдуя правилу государственной нравственности, которая ставитъ уваженіе къ предкамъ% въ достоинство гражданину образованному?.. Такъ я мыслилъ и писалъ объ Игоряхз и Всеволодаюз, какъ совремештз, смотря на нихъ въ тусклое зеркало древней лѣтописи съ неутомимымъ вниманіемъ, съ искреннимъ почтеніемъ; и если, вмѣсто живьш, цѣлыхз образовъ, представлялъ единетвенно тѣш es отрытахе, то не моя вина: я не могъ дополнить лѣтописи.. Есть три рода исторія: первая, современная, напримѣръ Ѳукидидова, гдѣ очевидный свидѣтель говоритъ о происшествіяхъ; вторсй, какъ Тацитова, основывается да евѣжихъ словесныхъ преданіяхъ въ близкое къ описываемымъ дѣйствіямъ время; третья извлекается тодько изъ памятниковъ, какъ наша до самаго ХУІП вѣка *). Въ первой и второй блистаетъ умъ, воображеніе дѣеписателя, который избираетъ любопытнѣйшее, двѣтитъ, украпіаетъ, иногда твоpums, не боясь обличенія; скажетъ:. я mans видѣлз, таке слышам—и безиолвная критика не мѣшаетъ читателю наслаждатьсяпрекрасныяиописаніями. Третій родъ есть самый ограниченный для таланта: нельзя прибавить ни одной черты къ извѣстному; нельзя вопрошать мертвыхъ; говоримъ, что передали намъ современники; молчимъ, если они умолчали—или справедливая критика заградитъ уста легкомысленному исторнку, обязанному представлять единетвенно то, .^чт» сохранилосьотъ вѣковъ въ дѣтописяхъ, въ архивахъ. Древніе имѣли право вымышлять рѣчи соглаено съ характеромъ людей, съобстоятельствами: право неоцѣненное для истинныхъ дарованій, и Дивій, пользуясь имъ, обогатидъ свои книги силою ума, краснорѣчія, мудрыхъ наставленій. Номы, вопрекимнѣнію аббатаМабли, не можемъ- нынѣ витійствовать въ исторіи. Новые успѣхи разума дали намъ яснѣйшее понятіе о свойствѣ и дѣли ея; здравый вкусъ уетавилъ нешмѣнныя правила и навсегда отлучилъ дѣеписаніе отъ поэмы, отъ цвѣтниковъ краснорѣчія, оставивъ въ удѣлъ первому быть вѣрнымъ зерцаломъ минувшаго, вѣрнымъ отзывомъ словъ, дѣйствительно сказанныхъ героями вѣковъ. Самая прекрасная выдуманная рѣчь безобразитъ исторію, посвященную не славѣ писателя, не удовольствш читателей и даже не мудрости нраво- *) Тоіько съ Петра Великаго начинаются для наеъ словесныя преданія: мы слыхали отъ своихъотцовъ и дѣдовъ о немъ, о Екатеринѣ I, Петрѣ II, Аннѣ, Елиеаветѣ, многое, чего нѣтъ въ книгахъ.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4