— 229 — н должно учиться; но горе и человѣку и народу, который будетъ всегдашнимъучеиикомъ! До сего времени Россія безпрестанно возвышалась какъ въ политическомъ, таръ и въ нравственномъ смыслѣ. Можно сказать, что Европа годъ отъ году насъ бо- , лѣе уважаетъ, аемы еще въ Срединѣ нашего славнаго теченія. Наблюдатель вездѣ видитъ новыя отрасли и раскрытія, видитъ много плодовъ, но еще болѣе цвѣта. Оимволъ нашъ есть пылкій: гоноша: сердце ■его, полное жизни, любитъ дѣятельность; девизъ его: труды и надежда! Побѣды ■очистиди намъ путь къ благоденствію ; слава есть право на счастіе. Ео/рашиш. 101. 0 счастливѣйшемъ времени жизни. Человѣколюбіе, безъ сомнѣнія, заставидо Цвцерона хвалить старость, однакожъ яе думаю, чтобы трактатъ его въ самомъ дѣлѣ утѣшилъ старцевъ: остроумію легко плѣнить разумъ, но трудно побѣдить въ душѣ естественноечувство. Можно ли хвалить болѣзнь? а старость —сестра ея. Перестанемъ обманывать себя и другихъ; перестанемъ дока- ■зывать, что всѣ дѣйствія натуры и всѣ •феномены ея для насъ благотворны. Въ •общемъ планѣ, можетъ-быть; но какъ онъ извѣстепъ одному Богу, то человѣку и яельзя разсуждать о вещахъ въ семъ отношеніи. Ойтимизмъ есть не философія, а игра ума. Философія занимаетсяТолько лсными истинами, хотя и печальными, •отвергаетъ ложь, хотя и пріятную. Творецъ не хотѣлъ для человѣка снять завѣеы съ дѣлъ Своихъ, и догадки наши никогда не будутъ имѣть силы удостовѣренія. Вопреки Жанъ-Жаку Руссо, младенчество, сіе всегДашнее бореніе слабой жизни съ алчною смертію, должно ка- «аться намъ жалкимъ; вопреки Цицерону, ■старость печальна; вопреки Лейбнйду и Попу, здѣшній міръ остается училащемъ терпѣнія. Не даромъ всѣ няроды имѣли дрёвнее преданіе, что земпое состояніе человѣка есть его паденіе или наказаніе: «іе преданіе основано на чувствѣ сердца. Болѣзнь ожидаетъ насъ здѣсь нри входѣ и выходѣ; а въ срединѣ, иодъ розами здоровья, кроется змѣя сердечныхъ горестей. Живѣйшее чувство удовольствія имѣетъ въ себѣ какой-тонедо&татокъ; возможное на землѣ счастіе, столь рѣдкое, омрачается мыелію, что или мы оставимъ его, или оно оставитъ насъ. Однимъ словомъ, вездѣ и во всемъ окружаютъ насъ недостатки. Однакожъ слова: благо и счастіе, справедливо занимаютъ мѣсто свое въ лексиконѣ здѣшняго свѣта. Сравненіе опредѣдяетъ цѣну всего: одно лучше другого—вотъ благо; одному дучше, нежели другому—вотъ счастіеі Какую же эпоху жизни можно назвать счаетливѣйшею по сравненію? Не ту, въ которую мы достигаемъ до физическаго совершенства въ бытіи (ибо человѣкъ не есть только животное), но послѣднюю степень физической зрѣлости—время, когда всѣ душевныя способности дѣйствуютъ въ полнотѣ своей, а тѣлесныя силы еще не слабѣютъ иримѣтно; когда мы уже знаемъ свѣтъ и людей, ихъ отношенія къ намъ, игру страстей, цѣну удовольствій и законъ природы, для нихъ уставленный; когда разумъ нашъ, богатый идея-' ми, сравненіями, опытами, находитъ истинную мѣру вещей, соглашаетъ съ нею желанія сердца и даетъ жизни общій характеръ благоразумія. Какъ плодъ дерева, такъ и жизнь бываетъ всего сладостнѣе передъ Началомъ увяданія. Сія истина доказываетъ мнѣ бдагородство человѣка. Еели бы умная нравственность была случайною принадлежностью еущества нашего (какъ нѣйоторые утверждали) и только слѣдствіемъ общественныхъ связей, въ которыя мы зашли, уклонясь отъ путей натуры: то она не могла бы своими удовольствіями замѣнять для насъ живости и пылкости цвѣтущихЪ дней молодоети; не только замѣнять ихъ, но и несравненно возвышать цѣну жизни, ибо человѣкъ за тридцать-пять лѣтъ, безъ сомнѣнія, не пылаетъ уже такъ страетями, какъ юноша, а въ самомъ дѣлѣ можетъ быть гораздо еще счастдивѣе. Въ сіе время люди, по болыпей части, бываютъ уже супругами, отцами и на-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4