— 209 — Тутъ ловчій перервалъ въ отвѣтъ: «Ты сѣръ, a я, пріятель, сѣдъ, И волчью вашу я давно натуру знаю; А потому обычай мой: Съ волками иначе не дѣлать мировой, Какъ снявши шкуру съ нихъ долой». И тутъ же выпустилъ на водка гончнхъ стаю. Ерыловв. 96. Тришкинъ кафтанъ. У Тришки на локтяхъ кафтанъ продрался. Что долго думать тутъ? Онъ за иглу принялся: По четверти обрѣзалъ рукавовъ— И локти заплатилъ. Еафтанъ опять го- . товъ; Лишь на четверть голѣе руки стали. Да что отъ этого печали? Однакоже смѣется Тришкѣ всякъ. А Тришка говоритъ: «Такъ я же не дуракъ, И ту бѣду поправлю: Длиннѣе прежняго я рукава наставлю». 0, Тришка малый не простой! Обрѣзадъ фалды онъ и полы, Наставилъ рукава, и веселъТрижка мой, Хоть носитъ онъ кафтанъ такой, Котораго длиннѣѳ и камзолы. Такимъ же образомъ, видалъ я иногда, Иные господа, Запутавти дѣла, ихъ поправляютъ: Посмотришь, въ Тришкиномъ кафтанѣ щеголяютъ. Ерыловз. 97. Изъ «Воспоминаній» I. Я не знаю болѣе отраднаго воспоминанія*изъ моей ранней молодости, какъ воспоминаніе жизни у Григорія Ивановича. Она продолжалась два года съ Галаховъ. ХресіЪматія. Т: I. половиной, и хотя въ концѣ ясность ея помутидась, но въ благодарной памяти моей сохранились живѣе и отчетливѣе только утѣшительныя картины. Долго не соглашался Григорій Ивановичъ взять меня; но зато, согласившись, посвятилъ мнѣ всего себя. Ученье въ классахъ, съ уснѣхомъ продолжаемое, быдо однако дѣломъ второстепеннымъ: главнымъ дѣломъ были упражненія домашнія. Я постоянно ходилъ только къ нѣкоторымъ учителямъ; классы ясе ариѳметики, рисованья и каллиграфіи посѣщались мною рѣдко; въ эти часы я работалъ дома подъ руководствомъ моего разумнаго наставника. Странное дѣло, что математикарѣшительно не"шда мнѣ въ голову! Григорій Ивановичъ сначала усердно занимался со мной, и нельзя сказать, чтобъ я не понималъ его необыкновенно ясныхъ толкованій, но я сейчасъ забывалъ нонятое, и Григорій Ивановичъ нодумадъ, что я даясе не понимаю ничего. Зная, что я былъ друженъ съ лучшимъ студентомъ математики Александромъ Княжевичемъ, онъ предложидъ ему нонробовать заняться со мною, и что же? У Княжевича я понималъгораздо лучше, чѣмъ у Григорія Йвановича, и додѣе помнилъ. Но все это ни къ чему не повело: черезъ нѣсколько дней не оставалось въ головѣ моей ни одного1 предложенія, ни одного доказательства. Отличная память моя относительно математики оказывалась чистымъ листомъ бѣлой бумаги, на которомъ не сохранялось ни одного математическаго знака! а потому наставникъ мой, сообразно моимъ природнымъ наклонностямъ и снособностямъ, устроилъ планъ моего образованія: общаго, легкаго, преимущественно литературнаго. Онъ выписалъ для меня немедленно множество книі^ъ. Сколько могу нрипомнить, это были: Ломоносовъ, Державинъ, Дмитріевъ, Капнистъ и Хемнидеръ. У меня былъ уже Сумароковъ и Херасковъ, но Григорій Ивановичъ никогда не читалъ ихъ со мною. На французскомъ языкѣ были выписаны: Массильонъ, Флешье и Бурдалу, какъ нроповѣдники; сказки«ІПехеразады», «Донъ-Кихотъ», «СмертьАвеля» , «ГеснеровыИдилдіи», «Векфильдскій свя14
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4