— 189 — со всѣхъ сторонънеслисьсоловьиныя пѣсни; я помню замираніе ыолодого сердца и сладкую, безотчетвую грусть, за которую отдалъ бы теперь весь остатокъ угасающей ншзни... Проснудся дѣдушка, обтеръ жаркою рукою горячій поіъ съ крутого, высокаго лба своего, высунулъ голову взхподъ полога и разсмѣялся. Ванька Мазанъ и Никаноръ Танайчевокъ храпѣли врастяжку на полу, въ карикатурноживописныхъ положеніяхъ. «Экъ храпятъ, собачьи дѣтв!» сказалъ дѣдушка и опять улыбнулся. Степанъ Михайловичъ былъ загадочный чедовѣкъ: послѣ такого сильнаго словеснаго приступа, слѣдовало бы ожидать толчка калиновымъ подожкомъ (всегда у постеди его стоявшнмъ) въ бокъ спящаго или пинка ногой, даже привѣтствія стуломъ; но дѣдушка разсмѣялся, просыпаясь, и на весь день іюпалъ въ добрый стихъ, какъговорится. Онъ всталъ безъ шума, разъ-другой перекрестился, надѣлъ порыжѣлыя ішжаныя туфли на босьія ноги и въ одной рубахѣ, изъ крестьянской оброчной дьняной ходстины(ткацкаго тонкаго полотна на рубашки бабушка ему не давала), вышелъ на крыдьцо, гдѣ пріятно обхватила его утренняя вдажная свѣжесть. Я сейчасъсказалъ, что ткацкаго холста нарубашки АринаВаеильевна не давала Стенану Михайдовичу, и всяjdfl читатель въ правѣ замѣтить, что это несообразно съ характерами обоихъ супруговъ. Но какъ же быть! прошу не прогнѣваться, такъ было на дѣлѣ: жеяская натура торжествоваланадъмужскою, какъ и всегда! Не разъ битая за толстоебѣлье, бабушка нродолжада подавать его и, наконецъ, нріучида къ нему старика. Дѣдушка употребилъ однажды самое дѣйствительное, нослѣднее средство: онъ изрубидъ топоромъ на порогѣ своей комнаты все бѣлье, сшитое изъ оброчной льняной ходстины, несмотря на вопли моей бабушки, которая умоляла, чтобъ Степанъ Михайловичъ «билъ ее, да своего добра не рубилъ...», но и это средство не помогло: опять явидось толстое бѣлье—и старикъ покоридся... Виноватъ, опровергая ннимое замѣчаніе читателя, я прервалъ разсказъ про «добрый день моего дѣдушки». Никого не безпокоя, овъ самъ достадъ войдочный потникъ, лежавшій всегдавъ чуланѣ, подостлалъего подъ себя, на верхней ступеникрыдьца, и сѣлъ встрѣчать солнышко по всегдашнему своему обычаю. Нередъ восходомъ соднца бываетъ веседо на сердцѣ у человѣка какъ-то безсознательно; а дѣдушкѣ, сверхъ того, веседо было гдядѣть на свой господскій дворъ, всѣми нужными по хозяйбТву строеніями тогда уже достаточно снабженный. Правда, дворъ былъ необгороженъ, и выпущенная съ крестьянскихъ дворовъ скотина, собираясь въ общее ыірское стадо, для выгона въ полѳ, посѣщала его мимоходомъ, какъ это было и въ настоящее утро и какъ всегда повторялось по вечерамъ. Ыѣеколько запачканныхъ свиней потирались и почесывались о самоетокрыдьцо, накоторомъ сидѣлъ дѣдушка, и хрюкая, дакомились раковыми скорлупами и всякими столовыми объѣдками^ которые безъ церемоніи выкидывались j того же крыдьца; заходили такжеи коровы и овцы; разумѣется, отъихъпосѣщеній оставались неопрятные елѣды; но дѣдушка не находилъ въ этомъ ничего непріятнаго, а, напротивъ любовался, глядя на здоровый скотъ^ какъ на вѣрный признакъ доводьства и благосостоянія своихъ крестьянъ. Скоро і'ромкое хдопанье длиннаго пастушьяго кнута угнало посѣтитедей. Начада просыпаться дворня. Дюжій конюхъ Опиридонъ, котораго до глубокой старости звали «Спирькой», выводидъ, одного за другимъ, двухъ рыже-пѣгихъ и третьяго бураго жеребца, яривязывалъ ихъ къ стодбу, чистилъ и проминадъ на длинной коновязи, при чемъ дѣдушка любовадся ихъ статьями, заранѣе любовался и тою породою, которую надѣялся повести отъ нихъ, въ чемъ и успѣлъ совершенно. Проснулась и старая ключница, спавшая на погребицѣ, вышла изъ погреба, сходила на Бугурусланъумыться, повздыхала, поохала (это быій. ея неизмѣнная привычка), помолилась Богу, оборотясь къ соляечному восходу, и принядась мыть, подоскать, чистить горшки и посуду. Веседо кружились въ небѣ, щебетади и пѣди ласточкии касаточки; звонка
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4