— 186 — и обычаи; уыѣдъ превосходно поддѣлываться подъ солдатскій языкъ, примѣняться къ ихъ образу мыслей. Будучи христіаниномъ въ душѣ, Суворовъ исполнялъ и въ наружности всѣ церковные обряды, держалъ въ точности посты, крестидся, проходя мимо церкви, клалъ земные поклоны предъиконани. Однимъ словомъ, всѣ дѣйствія его проникнуты были русскимъ духомъ. Вотъ почему именно самыя странности и причуды его возбуждали такое сочувствіе въ русскихъ солдатахъ, и даже обратились впослѣдствіи въ пародную легенду. Въ этомъже заключается и вся тайна того дивнаго нравственнаго вліянія, которое Суворовъ имѣлъ на войска. Странности и шутки Суворова имѣди еще и другое значеніе. Получивъ самое простое воспитаніе, проведши юностъ въ казармахъ вмѣстѣ съ солдатами, онъ неизбѣжно чувствовалъ бы себя въ недовкомъ положеніи, находясь въ высшемъ кругу столицы или среди пышнаго двора Екатерины: сколько ударовъ пришлось бы вытерпѣть его самодюбію и гордости! Вмѣсто того онъ поставилъ себя на такую ногу, что подъ кровомъ шутки или поговорки высказывалъ всѣмъ, даже надменнымъ вельможамъ, такія злыя истины, которыхъ не перенеслибы они отъ другого. Въ особенности бичевалъ онъ своими сарказмами низость и угодливость, мелкое тщеславіе, высокомѣріе, чванливость, барскую спесь. Правда, онъ нажилъ тѣмъ много враговъ, но что ему быдо до того, когда шшератрица бдаговолила и покровительствовада? Рѣшившись надѣть на себя маску, Суворовъ не могъ уже потомъ сбросить ее и продолжалъ во всю жизнь разыгрывать странную роль; онъ выдерживалъ ее такъ вѣрно, что виослѣдствіи даже трудно было отличить въ немъ искусственнуго дичину отъ йриродной своеоііразности характера. Впрочемъ должно замѣтить, что впослѣдствіи, достигнувъ высжихъ чиновъ, Суворовъ уыѣлъ впо.ілѣ, когда быдо нужно, измѣнять свое обычное поведеніе; въ извѣстныхъ случаяхъ, какъ, напримѣръ, при торжествахъ, церковныхъ обрядахъ, также въ разговорахъ съ иностранными дипломатами и генералами, онъ совершенно отбрасывалъ свои странности, принималъ видъ серьезный; говорилъ дѣдьно, сохраняя веѣ наружныя приличія; удивдялъ часто ясностію своихъ сужденій и вѣрностью взгдяда. Въ немъ были какъ будто двѣ натуры: въ кабинетѣ за дѣлами едушадъ онъ виимательно доклады, полагалъ резолюціи, отдавалъ приказанія, не позволядъ себѣ никакихъ шутокъ; но лишь только дѣла были кончены, вдругъ превращался совсѣмъ въ иного человѣка: вспрыгивадъ быстро со студа, вскрикивалъ «кушъ», «кушъ», и тогданачинадъ по обыкновенііо шутить и дѣлать всякія проказы. Всѣмъ извѣстенъ анекдатъ, хоть, можетъ-быть, и вымышленный, о томъ, какъ Потемкинъ, видѣвшій всегда Суворова такимъ страпнымъ чудакомъ и долго не довѣрявшій ни уму его ни дарованіямъ, долженъ быдъ, наконецъ, перемѣнить свое убѣжденіе. Разсказываютъ, будтобы императрицаЕкатерина, умѣвшая лучше оцѣнить истинныя достоинства Суворова, призвала его однажды въ свой кабинетъ и заведа сънимъ разговоръ о важныхъ дѣлахъ государственныхъ, между тѣмъ какъ Потемкинъ спрятанъ быдъ за ширмами. Услышавъ основательныя, глубокомысленныя сужденія Суворова, Потемкинъ не могъ удержать своего изумленія, вышедъ изъ-заширмъ и сказалъ съ нѣкоторымъ упрекомъ: «Еакъ худо зналъ я васъ до сихъ поръ, АлександръВасильевичъ; отчего же вн не всегдатакъ- говорите, какъ теперь?» Но Суворовъ въ тоже мгновеніе перемѣнился, началъ опять шутить и съ обычными своими ужимками отвѣчалъ сильному времепщику: «Этотъ языкъ берегу я только для одной матушки-царицы» . ѵ Д. Милютит. 82. Что легко наживается, то еще легче проживается. Въ неболыпомъ городѣ, на Окѣ, жилъ бѣдный мѣщанинъ, занимавшійся уже лѣтъ десятокъ перевозомъ черезъ рѣку. Скодь-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4