— 177 — разуму онъ на противной сторонѣ. Въ наше врѳмя ститаютъ—и совершенно основательно — неумѣстнымъ вмѣшательство личнаго чувства; но вспомнивъ, какое сильное воспитательное дѣйствіе имѣли эти выраженія личнаго чувства на нравственное развитіе нѣсколькихъ ноколѣній, удержимся осуждать ихъ. Еогда-то было въ модѣ нанадать на сентиментализнъ (простите за варварское слово), введенный въ русскую литературу Еарамзинымъ; но нападавшіе забывали, при какихъ обстоятельствахъ это направленіе зародилось въ Германіи и перешло къ намъ: и тамъ, и здѣсь господствовала ужасающая грубость нравовъ (ісогда-нибудь исторія разберетъ, гдѣ ея было болыпе и гдѣ она болѣе извинительна: въ ученой ли Германіи, или на границахъ степей киргизскихъ). Поколѣніе, воспитанное Еарамзинымъ, уже не могло повторить Еуралесова или Салтычиху; по крайнѳй мѣрѣ, оно значительио смягчило эти типы. Извѣстная доля преувеличенія, неизбѣжная у всякаго новообращеннаго, перешедшая у послѣдователей Еарамзина въ смѣпшую крайность, у него самого съ годами смягчилась, а высокое чувство нравственное оставалось. Любя хорошее вездѣ, Еарамзинъ иреимущественно любилъ его въ Россіи. «■Чувство: мы, нашет, говоритъ онъ въ предисловіи къ «Исторіи», «оживляетъ повѣствованіе, и какъ грубое пристрастіе, слѣдствіе ума слабаго или души слабой, несносно въ историкѣ, такъ любовь къ отечеству даетъ его кисти жаръ, силу, прѳлесть. Гдѣ нѣтъ любви, —нѣтъ и души». «Для насъ, русскихъ съ душою», писалъ онъ къ Тургеневу, «одна Россія самобытна, одна Россія истинно существуетъ; все иное есть только отношеніе къ ней, мысдь, привидѣніѳ. Мыслить, мечтать мы можемъ въ Германіи, Франціи, Италіи, а дѣло дѣлать единственно въ Россіи: если нѣтъ гражданина, нѣтъ человѣка, есть только двуножное животное съ брюхомъ». «Истинный космополитъ», говоритъ онъ въ предисловіи къ «Исторіи», «есть существо метафизическое, или столь необыкновенное явленіе, что нѣтъ нужды говорить о немъ, Галаховъ. Хрестоматія. Т. I. ни хвалить, ни осуждать его. Мы всѣ граждане, въ Европѣ и въ Индіи, въ Мексикѣ и въ Абиссиніи; личность каждаго тѣсно связана съ отечествомъ: любимъ его, ибо любимъ себя». Слова эти не оставались только словами: иетинный патріотизмъ, состоящій не въ томъ, чтобы безъ разбора хвалить все, особенно то, что льститъ вкусу дня, не разбирая того, какой день,—дни вѣдь бываютъ разные,—a въ томъ, чтобы по совѣсти сказать правду,—такой патріотизмъ въ высокой степени отличалъ Еарамзина: надо было шного любить Россію, чтобы написать обѣ его безсмертныя записки, изъ которыхъ каждая была подвигомъ гражданскаго мужества. Многіе смотрятъ на «Заниску о древней и новой Россіи» съ той точки зрѣнія, что Карамзинъ слишкомъ стоитъ за учрежденія, отжившія свой вѣкъ: въ этомъ винить его нельзя, ибо онъ былъ все-таки чеювѣкомъ своего времени и тогда уже человѣкъ довольно полшлой (ему было 47 лѣтъ, а въ эти годы люди уже рѣдко мѣняются); да еще надо прибавить, что во многихъ случаяхъ онъ былъ правъ: новыя учрежденія не всегда были лучше старыхъ. Надо помнить также, что исторія воспитала въ Еарамзинѣ осторожную медленность нри всякихъ постройкахъ и ломкахъ. Въ «Исторіи» натріотическое чувство Еарамзина сказалось чрезвычайно ярко и сказалось такъ, что неводьно сообщается читателю; онъ страдаетъ во время ига татарскаго, торжествуетъ освобожденіе отъ него, тяготится временемъ Грознаго, негодуетъ на' Шуйскаго. Высокій художественный талантъ Еарамзина не подлежитъ никакому сомнѣнію; но никакой талантъ н-е въ состояніи увлечь до такой степени, если бы иисатель самъ не чувствовалъ того, что онъ внушаетъ. Только любви даетсяэтаспособноетьживого представленія, только живя сердцемъ въ изображаемой эиохѣ, можно перенестивъ нее другого; тутъ мало и ума и знаній. Еарамзинъ, говорятъ, былъ литераторъ; онъ. только съ болыпимъ талантомъ.-шелъ нотому же направленію, но которому шли Эминъ и Елагинъ. Въ такой формѣ—это 12
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4