авнн 176 но мѣтко указалъ на главный недостатокъ швейцарскаго историка—на болтливость въ нравственныхъ разсужденіяхъ. «Сіе желаніе блистать умомъ или казаться глубокомысленнымъ едва ли не противно истинному вкусу», говоритъ онъ и прибавляетъ: «Замѣтимъ, что сіи апофѳегмы бываютъ для основательныхъумовъ или полуистинами, или обыкновенными истинами, которыя не имѣютъ цѣны въ исторіи». Умъ Карамзина, практическій и ясный, склонялъ его болѣе на сторону Англіи, и онъ такъ же оцѣнилъ Юма, мастера образно живописатьхарактеры, объяснять психологическія пружины дѣйствій, кякъ первый у насъ оцѣнилъ Шекспира. Все туманное отвращало отъ себя Еарамзина: фантазіи о доистори^ ческой Швейцаріи, которыя Миллеръ предпослалъ своей исторіи, Еарамзинъ остроумно назвалъ геологическою поэмой. Въ дрѳвнихъ онъ не одобрялъ выдуманныхъ рѣчей, но хорошо понималъ всѣ ихъ достоинства: плапный, величавый Ливій ближе всѣхъ къ Карамзину изъ древнихъ. Готовясь къ занятіямъ историческимъ, Карамзинъпреждевсего хотѣлъ познакомиться съ англійскими историкамии съ древними. Въ записной его книжкѣ 1797 года записано: «Начну я съ Джиллиса; послѣ буду читать Фергюссона, Гиббона, Робертсона, читать со вниманіемъ и дѣлать выписки, а таыъ примусьзадревнихъ авторовъ, особливо за Плутарха». Что же дала«Исторія Государства Россійскаго»тогдашнемуобществу? что внесла собою въ литературу русской исторіи? чѣмъ важна и нужна для насъ? Посильно и но возможности кратко отвѣчая на эти вонросы, мы должны коснуться «Исторіи ГосударстваРоссійскаго» со стороны нравственныхъ воззрѣній (имѣвшихъ глубокое воспитательное значеніе), со стороны художественной, со стороны ея цѣльности и нлана и, наконецъ, въ ея отношеніи къ наукѣ. Избираю такой норядокъ разсмотрѣнія именно нотому, что въ такой нослѣдовательности она дѣйствовала на общество и на каждаго изъ насъ въ частности. Не думаю, чтобы кому-нибудь изъ людей, хорошо знающихъ«Исторію Государства Россійскаго»—а кто изъ людей сколько-нибудь образованныхъ не знаетъ ея?— показалось страннымъто мнѣніе, что трудно найти въ какой-либо литературѣ произведеніе болѣе благородное. Оно благородно сочувствіемъ ко всему великому въ нриродѣ человѣческой, благородно отвращеніеиъ отъ всего низкаго и грубаго. 9-й томъ «Исторіи» Карамзина служитъ лучшимъ доказательствомъ, что авторъ не останавливался ни передъкакими соображенілми, если хотѣлъ высказать все свое негодованіе: мягкій, снисходительный, любящій, Карамзинъ умѣлъ быть неумолимымъ, когда встрѣчался съ явленіемЪу возмущавшимъ' его душу; вспомните, съ какимъ негодованіемъ онъ относится къ Грозному, съ какимъ презрѣніемъ къ его окружающимъ. Я выбралъ самый рѣзкій примѣръ, а такихъ примѣровъ можно найтимножество. Карамзинъне нроходитъ ни одного позорнаго дѣяпія, чтобы не выразить къ нему своего отвращенія: Зато,, съ другой стороны, носмотрите, съ какою любовію онъ останавдиваетсяна каждомъ свѣтломъ лицѣ, на каждомъ доблестномъ нодвигѣ: какъ ярко выходитъ защита Владимира отъ -татаръ, Куликовская битва^ какъ онъ изображаетъ митроиолита Филиппа, Владимира Мономаха, и т. д. Въ нравственномъ чувствѣ Карамзина есть одна высокая сторона, доступная немногимъ: для него не существуетъ Бреново- «ѵае victisb; онъ нонимаетъ законность борьбы, историческоезначеніе побѣды, но съ сожалѣніемъ, съ участіемъ останавливается на участи побѣжденнаго. Его плачъ о наденіи Новгорода, но изящному краснорѣчію высокаго нравственнаго чувства, достоинъ стать на ряду съ лѣтописнымъ нлачемъ о паденіи Пскова. Карамзинъ, . какъ и лѣтбнисецъ(Карамзинъ, разумѣется, еще больше лѣтонисца), нонимаетъ. нравственную неправду, погубившую Новгородъ и Псковъ; но ни тотъ, ни другой не могъ воздержать своего сожадѣнія. Карамзинъ еще сверхъ того нонимаетъ государственную необходимость; если сердцемъ онъ сожалѣетъ о Новгородѣ, то но-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4