— 175 — епору и въ мѣру,—-вотъ что, по мнѣнію Карамзина, составляетъ ея высотайшую «лаву. Идеальное представленіе образа Екатерины въ этоиъ сочинѳніи уже свидѣтельствуетъ о высокомъ историческомъ талантѣ Карамзина, и хотя позднѣе, въ «Запискѣ о древней и новой Россіи», онъ прибавилъ нѣсколько темныхъ штриховъ %ъ облитой яркимъ свѣтомъ картинѣ ея щарствованія, но въ цѣюмъ онъ остался вѣрѳнъ этому нониманію, и былъ правъ. Въ этомъ же «Словѣ» ясно выступаетъ ученіе о преобладающемъ въ исторіи значеніи великихъ людей,—ученіе стодь важное для нравственнаго воспитанія и стодь удобное для исторнческой живописи, хотя я не виолнѣ вѣрное исторически. И поздяѣе не разъ пользовался Еарамзинъ исторіей для подитическихъ цѣлей. Когда. •онъ увидѣлъ нововведенія, несогласныя съ его убѣжденіями, онъ нанисалъ свою знаыеннтую «Записку о древнейи новой Рос- ■сіи» (1811) съ высокнмъ эпиграфомъ: «Нѣеть льсти на языцѣ моемъ», и бли- «тательно Ъправдалъ свой эпиграфъ; къ исторіи же прибѣгъ онъ и тогда, когда нашлись люди въ совѣтѣ русскаго императора, желавшіе отмежевать къ Полыпѣ западно-русскія губѳрніи; своею запискою 1819 года Карамзинъ ^содѣйетвовалъ неосуществленію этого пагубнаго проекта и явился и тутъ и тамъдоблестнымъ гражданиномъ, любящимъ свое отечество. Впрочемъ, обѣ эти записки писаны уже тогда, когда, далеко подвинувпшсь въ своемъ великомъ трудѣ, Карамзинъ ближе узналъ и русскую жизнь, и русскуюисторію, хотя и остался все тѣмъ же въ своихъ общихъ взглядахъ. Итакъ, до начала исторнческой работы Карамзинъ вырабатывалъ свой общій взглядъ и вмѣстѣ съ тѣмъ развивалъ его • и въ обществѣ своею дѣятельностью. Въ политическихъ статьяхъ «Вѣстника.Европы» онъ вѣрно судитъ Нанолеона, а мелжими историческими статьями расиространялъ въ публикѣ вкусъ къ русской исторіи и самъ исподволь готовился къ ■своему вѳликому труду. Мысль о художе- «твенномъ восдроизведеніи русской исторіи -давно 4уже смутно носилась передъ нимъ. «Говорятъ», пипгетъ онъ изъ Парижа въ «Письмахъ Русскаго путешественника», что наша исторія менѣз другихъ заннмательна: нѳ думаю; нуженъ умъ, вкусъ, тадантъ; можно выбрать, одушевить, раскрасить; читатель удивится, какъ изъ Нестора, Никона и пр. могло выйти нѣчто привлекательное, сильное, достойное вниманія не только русскихъ, но и чужестранцевъ. Родословная князей, ихъ ссоры, междоусобія, набѣги половцевъ не очень любопытны, соглашаюсь; но зачѣмъ наполнять ими цѣлые томы? Что не важно, то можно сократить, какъ сдѣлалъ ІОмъ въ англійской исторіи; но всѣ черты, которыя означаютъ свойство народа русскаго, характеръ древнихъ нашнхъ героевъ—отмѣнныхъ людей, происшествіа дѣйствительно любопытння, описать живо, разительно. У насъ былъ свой Карлъ Великій —- Владимиръ, свой Людовикъ XI—дарь Іоаннъ, свой Кромвель—Годуновъ, и еще такой государь, которому нигдѣ не было подобныхъ— Петръ Великій. Время ихъ правленія составляетъ важнѣйшія эпохи въ нашей исторіи, и даже въ исторіи человѣчества; его - то надобно представить, а прочее можно обрисовать, но такъ, какъ дѣлалъ свой рнсунки Рафаэль иди Микель-Анжело». Отъ такой исторіи онъ требовалъ философскаго ума, критики благороднаго краснорѣчія; и образцами выставдялъ Тацита, Юма, Робертсона, Гиббона. Чтеніе великихъ историковъ древности и великихъ ангдійскнхъ историковъ ХТІІІ вѣка осталось далеко не безъ вліянія на Карамзина, хотя онъ сознавалъ ихъ недостатки. Такъ, въ Юмѣ осуждалъ онъ холодность къ отечественному; едва ли также могъ онъ сочувствовать легкомысленному отношенію Гиббона къ христіанству. Но тѣмъ не менѣе иеторическое издоженіе Карамзина—живое и стройное, съ обращеніемъ вниманія на черты быта, нравовъ, на просвѣщеніе, съ нолитическими и нравственными разсужденіями, далеко отъ иедантизиа и легкомыслія —• болѣе всего напоминаетъ этихъ историковъ. Признавая достоинство Іоганна Миллера, Карамзинъ, хотя и осторожно,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4